Любеньке
Сонечке
Николеньке
посылаются книги, да простят мне, что не все новые -- то значит, что они были в руках у одного ребенка, a cet enfant c'est moi[163].
A. Герцен.
210. H. И. АСТРАКОВУ
Середина декабря 1838 г. Владимир.
Да, любезный друг, вопрос, страшащий тебя, и нам приходит часто, часто в голову. Веришь ли ты в бессмертие? Как не верить? Доказать я не могу очевидно, а внутри голос говорит. И будто человек не может жить независимо от времени и пространства? Да это-то и есть полная жизнь; что такое время, пространство, как не кандалы? А кому они нужны? Телу. Но ежели мы сознаем в себе начало, которое тяготится этими условиями тела (ясно, что тяготится: я хочу с тобой говорить, а ты отделен пространством, я хочу видеть Наполеона, а мы разделены временем), стало, это начало бессмертно. Omni casu умирать -- дело страшное; ежели нет бессмертия, я отказываюсь умирать, просто не хочу. Я титулярный советник и имею на это право как личный дворянин, а ежели есть -- ну и тут чудно. Проснешься без тела, хочешь идти -- ног нет, хочешь сказать: "Ай, ай, ай, что за чудеса" -- языка нет, одна душа сама по себе.
Дома у нас есть от Саз<онова> письмо, но я еще не получил. Что же обещанные критики? Двадцатый раз приношу Кетчеру просьбу о присылке от Левашовой книг, да что он за еретик, что не слушает? Вторую половину 1837 "Revue des Deux Mondes". Ведь ему только и труда, что доставить к нам в дом.
На днях мы вспоминали с Наташей посещ<ение> Татьяны Алексеевны к княгине. И вообще ваше участие -- и дивились вам от души. Это лучшее доказательство испорченности нравов в наш век -- чему ж дивиться, что человек помог человеку?