Сосланных везде много; нет уездного города в Пермской губернии и в Вятской, где бы не было несколько поляков и часть грузинов и русских. Быть под надзором не есть очень худое состояние; но и отнюдь не веселое. Оно похоже на состояние жены у ревнивого мужа. "Сюда, сударыня, не смотрите, сюда не ходите; на кого вы вчера, сударыня, смотрели, с кем танцевали?" и т. д.
Но что же далее? Когда-нибудь кончится Вятка, кончится под надзором? Voilà la question[44]. Опять semper idem -- можно ли служить, ежели можно, то должно, ежели нет, то уложить чемодан и viaggiare[45], а не пустят, тогда что делать? Разумеется, остаться -- но литература, ох литература, ах литература!
Да, кстати, я в Данте нашел вещь важную и дивную, новое доказательство его величия и силы; прошу покорнейше, г. путешественник, прочтите в Del Purgatorio, canto XXV о зарождении человека. Это le dernier mot[46] нынешней философии зоогнозии, это мнение Жоффруа С.-Илера, вполне и еще полнее, ибо он распространил его и в растительное царство, и когда же, боже мой, когда же -- во время Данта. Да вот тебе и выписка на дорогу превосходными французскими стихами:
Ara vus preu pera chella valor,
Che vus ghida al som dйlie scalina
Sovegna vus a temps de ma dolor,
которые я также нашел у Данта и которые час целый переводил.
Ну что прочие-иные? Я не умею отделить воспоминания о друзьях от воспоминаний о Москве, а она теперь пуста почти. Здесь Машковцев. Grandissime Dieu! и этот человек был в Петровских, и этот человек -- человек. В Перми видел я Оболенского, дай бог ему здоровье.
Salut et Amitié[47].
Herzen.