22--25 ноября 1835 г. Вятка.
Вопрос начинает разрешаться: ехать, а не служить. Я многое узнал практически -- я служу в самом деле. "Не служить" сказал я не потому, чтоб я не мог служить; я выучился быть подчиненным, я принес огромную жертву обстоятельствам и вопросу. Повиновение, покорность и исполнение -- более ничего, но внутри кричит голос: "Ты утратишь свою душу", и я содрогнулся. Несчастия, горести, весь этот гнет -- ничего перед службой. Стыд тому, кого душа устрашится несчастий, сладки и они; ты говаривал, что в них своя поэзия, -- и прав. Бывают минуты, в которые досада берет верх, в которые не можешь плюнуть в глаза обстоятельствам и отвернуться от них. Но зато другие минуты восторга, сливаясь с перенесенными бедствиями, влекут в тот мир фантазии, где широко и разгульно мечтам, где воля полная страстям. Как часто одно воспоминание вас, друзья мои, достаточно, чтоб возвратить покой душе.
Из всех писем -- одно заключение: ссылка хуже тюрьмы; это очень справедливо; какая-то ничтожность, земляность покрыла мою душу здесь. Для занятий почти нет времени: целое утро в канцелярии, а после обеда по большей части пропадает: les devoirs de la société[55] маленького города обязывают всякого делать глупости. Сначала я развратничал, но остановился, вспомнил, что я обязан беречь свою душу для других ощущений, и еще более увидел пустоту этих ложных, искусственных чувств, стремясь к настоящим.
Приезд сюда Витберга есть для меня вещь важная, он понимает всякий восторг, ценит всякое чувство, он артист в душе, артист не zum Zeitvertreib[56], а потому, что он не мог бы быть не артистом. В его голове родилась мысль высокая -- сбыточная или нет, что за дело. Мысль эта обвила все его существование, была сердцем его жизни -- и не удалась. Пусть другие назовут его сумасшедшим -- я думаю, что он великий человек среди мелочного времени.
Состояние О<гарева> худо, и очень; я, по крайней мере когда отделался по службе, волен. Но этот маленький, беспрерывный гнет дома страшен. Его я хотел бы видеть более всего на свете, ибо все-таки люблю его более всего, люблю просто как его, со всеми недостатками; в его душе нет уголка, где бы не была симпатия с моей душой; мы сделаны из одной массы, но в разных формах, с разной кристаллизациею.
Но как бы то ни было, ты имеешь право спросить: что же я делаю? Единственная польза, которую я приобрел, -- что ближе узнал некоторые части законоведения и самую Русь. Опыт -- дело важное, ежели писанного не вырубишь топором, то полученного опытом не выжжешь огнем.
Письмо от путешественника сделало на меня большое влияние. Я вам повторял много раз, что 1834 год окончил наши Lehrjahre[57], вот и новое подтверждение -- это влечение, немое и болезненное, не к мечте, а к чему-то существующему, эта потребность любви, громко кричащая из глубины души, весьма важна. Да, они кончены, времена безотчетной мечты и юношества! Но der Bestandteil[58] нашего бытия остался цел и невредим. Любовь -- высокое слово, гармония создания требует ее, без нее нет жизни и быть не может. Да ведь и ты влюблен, -- что ж тут толковать.
Одна лишь я любови трушу,
(а признаюсь, здесь есть одна дама -- умна, красавица, прелесть, образованна и... у ней муж старик и <у>того старика нога болит)
А как не полюбить буфетчика Петрушу?