Но и скажу о нем, что ты сказал о Кузене: мы ушли далее. Познакомившись без постороннего посредства с образцовыми иностранными писателями, мы увидели шаткость мнений "Телеграфа", неосновательность его суждений; он ни одного автора не понял вполне, не объяснил, как должно. Он кричал о Вильмене и ставил его наряду, если не выше, Шлегеля, у него Барант изображен гигантом, Геерен изуродован. Итак, Пиленой был для нас каланчою, вечем новгородским, он первый зазвонил и колокол нравственной независимости. Но звонарь остался при колокольне, а сильные пошли вперед. Вскоре в университете явились: Василевский, Павлов, Давыдов, Надеждин, которых понятия были выше его понятий. Впрочем, Полевой будет всегда иметь право на наше уважение и признательность: он, по крайней мере, любил родину, он желал eii просвещения и деятельно оному способствовал. Запрещение "Телеграфа" -- точно потеря для нашей литературы: как журналист он превосходен. К чему только он брался за "Историю русского народа"? Самые его романы ничтожны. -- Я с любопытством буду ожидать издания твоего сокращения Кузеновой книги "Rapport sur l'état de l'instruction publique en Allemagne". Твои мысли насчет необходимости сближения с Германиею я вполне разделяю: пример Петра Великого в этом отношении особенно важен. Он старался все германское переселить на нашу почву: германские обычаи, германские названия должностей, германское чиноположение. Язык немецкий господствовал у нас в литературе, в политике, во всем, что касается государственного устройства, до времени Екатерины II, которая во многом шла наперекор великому преобразователю России. Она бросила немцев и привязалась к французам: их легкомыслие и блестящий лоск более ей нравились как женщине, нежели важная глубокомысленность германцев. -- Я продолжаю трудиться для вашей книги, не знаю только, в состоянии ли буду доставить тетрадь in folio толщиною в ладонь. Не можешь ли ты достать в Москве Мицкевича сочинений, парижского последнего издания, со включением и 4-го тома? Сазонов мастер на это; он ведет переписку с целым светом и не откажется мне помочь. Если можешь, то уведомь меня о цене; я деньги тотчас вышлю. Безопаснее всего, как меня уверяют, пересылать чрез почту: посылки никогда не распечатываются.
Post-Scriptum. Я был два месяца в отпуску и уже по возвращении застал твое письмо в Одессе, а потому так поздно и отвечаю на него" ( ЦГИАМ, ф. 109, ед. хр. 239, ч. I, л. Б, 1834, лл. 553 -- 556).
Найдя в высказываниях Иваненко "опасное вольномыслие" и обратив внимание на приведенные им суждения Розберга, издателя "Одесского вестника", следственная комиссия направила в Одессу графу Воронцову и попечителю Одесского учебного округа Покровскому секретные запросы о политической благонадежности Иваненко и Розберга. Полученные вскоре положительные характеристики "о нравственности и поведении" избавили Иваненко и Розберга от привлечения к следствию. Никаких компрометирующих Иваненко материалов не дал и допрос Герцена.
Несколько раз писал к нему... -- Письма Герцена к Иваненко неизвестны, так же как и ответные письма последнего, за исключением приведенного выше письма, находившегося в распоряжении следственной комиссии.
...в предполагаемый мною Альманах на 1835 год. -- О намерении Герцена издать к 1835 г. альманах упоминает также в своем письме Иваненко (см. выше). Никаких других данных об этом альманахе нет. Отметим, что еще в 1833 г. Герцен, В. В. Пассек и Сатин подготовили к печати большой альманах, о котором сохранились следующие упоминания в письмах Т. П. Пассек к мужу. 2 марта 1833 г. она сообщала:
Вчера весь день, вместе с Сашей и Сатиным, была занята "Альманахом". Статья Саши "Гофман" и статья Погодина отыскались <...> В понедельник рукопись отдается в цензуру". 21 апреля: "Сатин больше всех хлопочет об альманахе<...> Подавали рукопись в цензуру -- не приняли, велели переписать, говорят: слишком дурно переписано" ( Пассек, I, стр. 453 и 456). Т. П. Пассек указала впоследствии в своих воспоминаниях, что ""Альманах" был составлен хорошо, хорошо переписан -- но цензура так много изменила, что он остался неизданным" (там же, стр. 457).
<ПРОШЕНИЕ НА ИМЯ кн. С. М. ГОЛИЦЫНА>
Печатается впервые, по автографу (ЦГИАМ).
Публикуемое письмо отправлено Герценом незадолго до окончательного решения следственной комиссии. Написано оно, несомненно, под прямым воздействием И. А. Яковлева, настойчиво искавшего путей для облегчения судьбы своего сына. Яковлев неоднократно обращался с письмами к С. М. Голицыну и К. Г. Стаалю, то добиваясь свидания с Герценом, то требуя выдачи его на поруки. 14 декабря 1834 г. он писал Стаалю: "Милостивый государь Карл Густавович! Воспитанник и сын мой Александр Герцен уже пять месяцев содержится под арестом; я не знаю, чем он заслужил такое долговременное и тяжкое заточение; но, имев его безотлучно со дня его рождения под моим надзором, поверить можно, что я знаю короче и лучше, чем кто-либо, его склонности и поведение, в коих предосудительного я никогда и ничего не заметил, да сверх того я знаю, что он при отличных умственных и душевных качествах не одарен природою крепким сложением. Теперешнее его положение, в котором он томится долгое время, разлучен будучи со всеми близкими ого сердцу родными и наставниками, удален будучи от всякого сообщения с людьми просвещенными и не имев способа заниматься чем-либо полезным, находясь беспрестанно и без движения в горнице сырой и угарной, без пособия какого-либо медика, положение сие необходимо расстраивает остатки его здоровья и заглушает развившиеся умственные его способности, о коих свидетельствует приобретенное им звание кандидата и медаль за его сочинение. Сострадая как отец и христианин о таком настоящем его положении и неминуемых последствиях от оного, я смею прибегнуть к вашему превосходительству с покорнейшею моею просьбою, чтобы вы, со свойственным вам снисхождением, приняли на себя труд исходатайствовать от кого следует, чтобы сына моего Александра Герцена отдали мне на расписку; уверяю вас, милостивый государь, что он, находясь на моей ответственности и под моим присмотром, так же будет всегда в распоряжении комиссии, как и теперь; далее же моя надежда опирается на невинность моего сына и на основное правило для судей, изложенное в премудрых словах, начертанных рукою премудрой Екатерины, что лучше десять виновных простить, чем одного невинного наказать.
Чтобы извинить или облегчить мою нескромность, прошу ваше превосходительство только вообразить себе, что я, как отец, пять месяцев нахожусь в беспрестанном страдании и беспокойстве насчет моего сына, имев перед глазами несчастную его мать и знав, какое живое участие берут в моем положении не только родные, но некоторые и из знакомых; простительно ли мне изыскивать все способы себя и их успокоить. Вот что понуждает меня утруждать ваше превосходительство и просить вас быть за меня предстателем.