ФЕВРАЛЬ 1847 -- МАРТ 1850
1847
1. МОСКОВСКИМ ДРУЗЬЯМ
20--21 (8--9) февраля 1847 г. Берлин.
Hôtel de Rome.
8/20 февраля 1847. Берлин.
Carissimi[1], по-нашему 6 февраля приехали мы в почтовой Карете в Берлин. -- Все здоровы, все забыли о дороге, все едут слушать Виардо... Ну, а что касается до дороги от Кенигсберга до Берлина, то, примерно так сказать, с похвалою об ней нельзя отнестись. Мы выехали из Кенигсберга в мамонтовской величины карете на полозках, нарицаемой Passagier-Post-Wagen, и до Эльбинга доехали довольно хорошо, в Эльбинге майор объявил, что двух вещей нет: во-первых, -- снегу, а во-вторых, большой кареты, да и маленьких бейшезов нету для всех (нас ехало с бейшезами 32 человека), -- что делать? Нас рассадили по бейшезам, и притом не но числу мест, а по числу вместимости. С Мар<ьей> Фед<оровной> и Нат<ашей> поместился жид, который молился и имел какой-то специфический запах вроде бараньего тулупа, я попросил его променяться со мною местом, -- он показал мне 3 No над головой и 3 No на билете, -- и стал опять молиться, так он их проводил до Кюстрина, где его потащили в Франкфурт, От Эльбинга милях на 30 на каждой станции меняли бейшезы. Представьте досаду наших дам, когда в 15 минут надобно было напиться кофею, накормить детей, выгрузить пожитки и уложить их, долее 15 минут оставаться нельзя -- почтальон трубит, кондуктор сердится, почтовый экспедитор ругается, зачем кондуктор ждет, а тот все трубит, и так скверно, что поневоле торопишься, а тут подушки летят в грязь, саки бросаются из кареты в карету так, как у нас льдом погреба набивают, да часто еще Коля кричит,
Саша вертится между лошадями, Луиза Ив<ановна> в полнейшей десперации, не может найти своих вещей, в это время кондуктор, в утешение, бросает нас всех по мостам, уверяя, что на той станции всё найдется, -- а там ночь, та же сцена, но с освещением фонарями. Всё это шло так быстро, что я едва заметил удивительный замок гроссмейстеров в Мариенбурге да мрачные, суровые крепостные стены Кюстрина. Вислу мы проехали по льду, но Одер уже очищается ото льда. Я ехал в кабриолете, и всё было бы хорошо, если б не дождь и снег с вьюгой, которые меня донимали часов 40. И повторяю: при всем этом дети были здоровы. Лица, ехавшие с нами, -- более всего купцы, отправл<явшиеся> в Франк<фурт>. Что за ограниченность, что за филистерство, что за низкая узкость взгляда и требований!
Действие Берлина на первый взгляд поразительно, что-то широкое и сильное говорит с вами с высоты огромных домов, часто серьезной и чистой архитектуры, вам чувствуется, что это одно из больших соустий всемирного кровообращения. -- Живем мы чудесно, только страшно дорого: комнаты стоят с отопленьем и постелями 8 талеров в сутки, зато вино и обед дешев, обед превосходный по 25 Silbergr с лица, а херес в талер и бургонское Beaunе 1--20 Sigr превосходны. -- На другой день я отправился к Мюллеру и Щепкину. Щепкин гелертер, занимается много и, кажется, дельно, но такой германский ученый, что чудо! Мюллер кланяется Огар<еву> и Сатину, славный человек, мы с ним в полчаса подружились, отправились в Café Stehely, где всегда бывает Ауэрбах и разные литераторы, -- нашли, впрочем, одного Тургенева, который здесь представляет какого-то грустью задавленного романтика. Вчера оба обедали у нас. Мюллер меня спрашивал о Грановском, и когда я ему показал его портрет, он сказал: "Er hat etwas vom curé im Gesichte"[2]. Он очень интересуется русской литературой и многое понимает так ясно и широко, что просто весело слушать. Редкину скажите, что об нем меня спрашивал старик Эйхель, который теперь смотрителем какого-то музея, он спрашивал еще о Крюкове и Крылове, я сделал что мог, чтоб упрочить здесь хорошее мнение о друге моем Ник<и>те Ив<ановиче >. Редкину же честь имею донести, что мы взяли в Кенигсберге юную германку 16 лет, с талией и глазами (это ему сообщите только не в воскресенье, тут он нем для красоты и глух в своем лазаретном форшмаке). А Сатину по дороге сообщаю, чтоб он ехал как можно скорее в Берлин, здесь под Линдами продает одна mamsel сигары такой действительно поразительной красоты, что я пришел к ней купить сигары и купил трость, чтоб опереться, -- ну, уж это того, не чета "столечным" божеям. -- Тургенев собирается перевести статью Кавелина и напечатать ее с помощью Варнгагена где-то, вероятно, в новом издании Бетховеновых сонат. Мюллер ее знает очень хорошо, между прочим, он, вроде Конст<антина> Сергеев<ича>, ужасно любит Иоанна Грозного и вообще знает многое из русской истории.
Хочу пригласить Диффенбаха и Крамера, что-то они решат относительно Коли; если найдут нужным, я поживу здесь, а нет -- так поеду после 1 марта в Лейпциг и оттуда в Дрезден, где я намерен немного пожить, чтоб потешиться весною -- и дать Нат<аше> и детям окрепнуть и оправиться. -- Здесь я, чтоб потешить М<арью> Ф<едоровну>, посылал к Мендельсону за вашими письмами, не получил их, вы догадываетесь почему? Потому, что вы не писали ни строки. Письма мои хочу я постоянно адресовать к Коршу, сообщите их Мельгунову, Боткину -- Мельгунова еще раз благодарю за записку, он весьма одолжил меня ею. Его комиссии исполнены.