Может быть, скоро вы будете иметь об нас очень верные и подробные известия. Ты восхищаешься Гр<ановским>, К<етчером> -- я уж давно не разбираю тех, кого люблю, а люблю просто, т. е. разбираю, да это не действует на любовь.
Бедная Мар<ья> Ив<ановна> все нездорова и грустна; признаться, нечему позавидовать в ее положении, мало утешительного и в Ник<олае> для нее. Обнимаю тебя всеми руками моего семейства и целую всеми устами.
Твоя Н. Г.
Из них, т. е. из рук всего семейства, две мои, и очень жаль, что одна из них -- левая, но делать нечего, такая привычка. -- Сергею Ив<ановичу> было бы что посмотреть в Нормандии; туннели без конца, и работы по взморью в Гавре колоссальные, должно быть, хороши -- я ничего не понял.
На обороте: Татьяне Алексеевне Астраковой.
20. Т. А. АСТРАКОВОЙ[i]
21 (9) сентября 1847 г. Париж.
Рукой Н. А. Герцен:
19 сентября 1847. Париж.
Сейчас получила твое письмо, Таня, и сейчас же, прочитав его, бросилась писать тебе, мой друг, мне так стало тебя жаль, так стало досадно на себя и совестно перед тобой, что у меня слезы навернулись и я готова на коленях просить у тебя прощенья в том, что долго не писала, -- но какая же польза от этого раскаянья? Оно не придет к тебе прежде двух недель. Так живо представилось твое одиночество и твоя капризность... так и полетела б тебя расцеловать и сказать тебе, что я люблю тебя, моя Таня, -- о чем же ты горюешь? Это не ирония; а в самом деле я уверена, что сознание быть любимым мною как бы то ни было должно служить большим утешеньем.