4. МОСКОВСКИМ ДРУЗЬЯМ
12--19 марта (28 февраля -- 7 марта) 1847 г.
Кёльн -- Брюссель.
Belle vue. 12 марта/28 февраля 1847, Кёльн.
Снег, cari amici[9], падает хлопьями, ветер свищет, -- но вищет по Рейну, теперь вечер, бесконечные огни мелькают по другому берегу, и темная масса Кёльнского собора перед глазами. -- Что за удивительное местоположение Кёльна, ничего подобного я еще не встречал в моем длинном пути. Мы приехали сегодня утром, четвертый день холод и страшное ненастье, тем более чувствительное, что перед этим погода была изрядная. Из Берлина мы выехали 7-го, по Магдебургской дороге, целую ночь спали в Магдебурге и к вечеру успели в Ганновер. Езда по железным дорогам имеет какое-то величие и притом сладострастие, после этого вихря, несущего вас с быстротою стрелы, почтовые кареты и дилижансы делаются противны; я теперь с бóльшим удовольствием готов встретить разбойника, нежели флегму почтаря, который, пользуясь "весенней распутицей", едет по дороге, гладкой как стол, час милю. Из Ганновера до Эльберфельда мы тащились гнуснейшим образом, к счастью, еще почти везде гостиницы устроены роскошно и удобно, хотя и очень холодные. В Эльберфельде мы сели сегодня утром в 10 часов в вагон, полчаса пробыли в Дюссельдорфе, и в три четверти первого до обеда явились в Кёльн. Комнаты у нас удивительные, прямо на Рейн, и я уже успел потаскаться и побывать в гостях. Вообще надобно заметить, что с выезда из Вестфалии Германия принимает совсем другой характер: во-первых, не та земля, не те виды, во-вторых, в городах кипит деятельность; что такое Эльберфельд с предместьями, где фабрики, -- это пусть вам расскажет Мельгувов. -- Общего отчета о пути не ждите, у меня в голове ярмарка, дайте всему улечься, все разложить по местам, и тогда требуйте диссертаций. --
Скажу, впрочем, что из всего виденного мною доселе можно все не видеть, кроме Кенигсберга, Берлина и Кёльна. В Германии есть какой-то характер благоразумной середины и добросовестного порядка, который чрезвычайно противен; что за лица, что за дети; так вот биографию каждого, впорочем, очень почтенного семьянина и бюргера, невольно прочтешь при первом взгляде; женщины пропорционально лучше, т. е. собою (я, разумеется, сужу по лучшим представительницам, т. е. пo Stubenmädchen[10] и по прислужницам в биркнейпах etc.). С Рейна начинается страшная дороговизна -- хороший признак -- и несколько более приличная для человека кухня; я три недели приучал себя в Берлине к еде, которую давали в Hôtel de Rome, и не ног воспитать свой вкус ни к селедкам и визиге, подаваемой середь обеда с сладкой приправой, ни к двадцати тарелочкам соусов из всякой дряни: из чернослива, шафрана, ребарбара, капусты, солодкового корня, гулярдовой воды и пр. и пр., ни к жареному с апельсинами (ей-богу!). Чего же ждать от людей, которые так мерзко едят, кроме золотухи и трактатов о метафизике! От такой пищи происходит то, что в Берлине дают Мюльнера "Die Schuld" и публика слез унять не может; так жаль Иерту и Эльвиру -- я имел смелость просидеть все пять действий; и эту пьесу когда-то хвалили. Вот нелепость-то; зато актеры поняли автора, они так же неестественно играли и декламировали, как он. -- A propos, в Ганновере есть грязный театр, и в нем премиленькая труппа, особенно одна актриса, напомнила мне даже M-lle Allan. Как истинный турист, я лазил с лонлакеем в Брауншвейге на тамошнего Ивана Великого, видел оттуда в уменьшенном виде прескверные крыши, крытые черепицей, и верст десять пустого места, -- это очень трогательно. Однако хочется спать. Прощайте. А Рейн-то -- широкий, зеленоватый, притом сверкает. -- Жаль, что вас нет здесь. -- Да жаль еще, что листа нет на деревьях.
13 марта.
Храброму майору считаю обязанностию сказать, что Мар<ья> Фед<оровна> получила тоже пристрастие к железным дорогам, как и мы. -- Это такая победа, которую не ценить и бояться позволительно только Коробочке. Завтра или послезавтра мы едем.
14 марта.
Я вижу отсюда вашу радость при начале моего письма. Снег, хлопья, вьюга... опустите паруса... окошко открыто, солнце светит, толпа немцев пьет кофей внизу, под окнами, музыка гремит, фу, как хорошо. Рейн-то, Рейн и Dom[11], и весь город, и наш Belle vue, поглощающей страшно les taller's[12], хорош! Здесь действительность победила ожидание! Я просто влюблен в Кёльн, Colonia Agrippina, sancta Colonia. Один из редакторов здешней газеты мне говорил с энтузиазмом о рейнских провинциях и об Кёльне. "Кёльн, -- сказал он, -- как Москва в России, die heilige Stadt"[13]. И как века накипели тут: церкви времен Римских, стены, воздвигнутые Констант<ином> Вел<иким>, место, где сидел претор, и Dom, и иезуитское рококо, и дом тамплиеров -- целый курс зодчества, и около этих вековых памятников, где на каждом угле легенда -- или об мальчике, который всякий день встречал Спасителя и предлагал ему яблоки, или об вдовце, у которого, в доказательство, что жена воскресла, лошади взъехали на чердак и теперь стоят в окне мраморные головы, наконец, где колокольный звон напоминает Москву, -- около кипит деятельное и живое население. Я сейчас пил рейнвейн Муссё в общей зале... это не Крольсгартен в Берлине, -- шум, гам, крик -- ну и Константину Сер<геевичу> скажите, что я bien mérité[14] национальности, я во всех встречах такой гордый русс, что он бы утопил меня в слезах, если б не раздавил прежде в объятиях. И ведь немцы понимают ширь нашей натуры н гульдигуют ей, когда ее энергически выскажешь и поставишь.