с вами, как мы их проводили с Георгом, тогда бы я поговорил и указал бы; не думай, что я "j'ai tout dit"[39], как Лаплас в письмах, они гораздо легче, нежели вы их приняли, а мне хотелось им дать именно совершенно летучую форму. Вы ужасно многого не знаете, 47 год, который мы сегодня с Алексе<ем> Алексеев<ичем> провожаем на тот свет, чрезвычайно важен в резком обнаружении, напр<имер>, нравственного состояния Франции. Живши в Европе, вы могли бы, разумеется, его предвидеть, но у пристрастия глаза завешены, -- пристрастия, прекрасного по источнику, но все же пристрастия. Я не виноват, что попал в такую минуту, когда уж и достоинства нет догадываться; Анненков сначала поспорил; Белинский, с тем удивительным тактом, с которым он некогда умел, по рассказу Станкевича, понять внутренний дух германского воззрения, понял задачу в минуту; и показал бы я тебе не более и не менее как три письма Анненк<ова>, полученные мною здесь. В защиту внутреннего смысла писем я ставлю целый ряд убеждений и фактов, это перчатка, которую я бросаю, это тема, которую я берусь защищать, я нисколько не переменил своего взгляда. Отсюда его менять? Теперь? Право, вы не знаете, стало быть, что такое Италия и какой здесь взгляд можно получить о Франции; слово "французский" здесь стало немножко похоже на е. м. -- я, разумеется, и с этим не согласен, хотя источник явен. В защиту формы я ничего не приведу, это значит просто, что они не вытанцевались, тут бейте как хотите -- повинен молчать. Тем не менее я написал 1-ое письмо с Via del Corso, и доволен им (что значит в твоем переводе, что оно скверное). Статейку "На пароходе" не могу писать, я ее поправлял, поправлял да и испортил, а сначала было очень смешно, да и черновую имел глупость бросить в Ницце. Может, и налажу; я читал исправлен<ное> Ал<ексею> Ал<ексеевичу>, он смеется крепко. Первая часть, или пролог, новой повести совсем готов, не знаю, мерзок ли он, -- но я, особенно началом, очень доволен. -- Отошлю, как только получу "Современник".
Спроси Огарева, получил ли он письма и получил ли Григ<орий> Ив<анович> мою доверенность и билеты, пусть тотчас напишет, это дело важное, билеты посланы мною отсюда в страховом письме от 11 декаб<ря> нового стиля, след. должны прийти в самый Новый год, с каковым и поздравляю. -- А рropos, Саз<онов> опять в Клиши, -- что это за бочка данаид. Вдова, которая ходила к твоему брату в Медон надоедать, не помню фамилью, и говорила: "Люби и верь", испытала, по несчастию, на своих плечах, и очень горько, что я не совсем ошибался в взгляде "Av Mar". 2<-e>à propos, скажи Мельгунову непременно, что я получил: αλϕα) 1942 фр. на его ком<иссии> и тотчас отослал часть их в лавку, о которой пишет; мною затраченные вычитать не хочу и вперед прошу меня не обходить комиссиями, они же очень легки, другая часть осталась еще у меня, такая уплата, мне показалось, будет полезнее и выгоднее; βητα) потом я получил от Мельгунова письмо с известием о том, что какой-то волчий сын меня хочет печатать в переводе на германском диалекте с присовокуплением нотты биографической. -- Мериме я просил доставить "Кто виноват?", -- а не пошлет ли Мельгунов "Крупова" Вольфсону, благо его хвалят. Поклонись ему от души.
NB. Скажи Николай Петровичу, что Ан<ненков> пишет мне, что он получил 1500 фр., назначенные мне, -- след. это равняется тому, если б и я их получил. Охота была посылать; отдали бы просто Гр<игорию> Ив<ановичу>. -- Кланяюсь Николаю Петровичу. Слышали, чай, какая беда со вдовой-то? А всё спорят со мной!
Получил ли Кавелин мое письмо из Ниццы? -- Он дурно делает, что перестал ко мне писать. -- Что Антонина Федоровна? Мне страшно было жаль, что она так страдала, выздоровела ли? Я ее люблю вспоминать, как она с нами дурачилась и варила жженку, она оставила во мне память чего-то грациозного, детского и капризного. Пожми ей руку. В прошлом году, если помнишь, мы встречали Новый год у меня -- как-то вы его встретили теперь? -- Прощайте.
Рукой Н. А. Герцен:
Хорошо здесь, Боткин, очень хорошо. Собираемся в Неаполь. Ждем сюда Анненкова, с ним будет еще лучше, потому что он по преимуществу эстетик и объясняет все с необыкновенною любовью. Я люблю, чтоб мне объясняли, тут избегаешь много механического труда, который я ненавижу, но и без объяснений наслаждений бездна; на улице грязь по колена, кажется, что бы за неволя выйти из дома и чего смотреть... но только стоит выйти -- и старик в лохмотьях, и фонтан, всё, всё вас завлекает идти далее по грязной улице. Об остальном уж я не говорю. -- Поклонитесь Николаю Петро<вичу> и всем, всем друзьям; если б они знали, как тяжело не иметь от них известий, верно б написали хоть строчку. Уж хоть вы подробнее рассказывайте нам о них. Вашу руку.
Н. Герцен.
Марья Федоровна вам кланяется, она ждет от Екатерины Николаевны письма, в котором она обещала ей описать о семействе Евг<ения> Фед<оровича>. Попросите ее и от меня, чтоб она это сделала, потому что М<арья> Ф<едоровна> измучилась, похудела и страшно грустит, что ни от кого ни слова не имеет, даже на ее письма.
Последние слова Нат<аши> мне напомнили твой удивительный упрек в письме к Анненкову за то, что я когда-то ополчился на татарскую манеру не писать, -- и в доказательство говоришь, как много меня помнят. Caro, отроду не приходило в голову, что ты или кто-либо забыл, -- да, впрочем, мне ли тебе толковать, что такое письмо, -- ты переписываешься со многими и я отчасти твоим письмам к Анненк<ову> обязан всем, что знаю об вас.