Des lampions!
Warten Sie, meine Herren und Damen[90], будет детский праздник. Хоть бы по почте прислали сюда Николай Листофорича.
Но что это за народ демократические республиканцы, душа отдыхает, глядя на этих мучеников, вот учиться-то братству! Расскажу вам два анекдота, случившихся со мной. Боке, два брата, оба приятели со мной. Старшего посадили за 15 мая, он судится с Барбосом; второй -- капитан, был на баррикаде и, когда его взяли, бежал из Парижа, преследования были страшные сначала: их просто расстреливали. Он было сунулся ко мне. А у меня комиссар в трехцветном шарфе. Удивительный Рейхель, приятель Мельгунова, человек доброты и преданности святой, германской, спас его и выпроводил как-то. Гонимый, вне Парижа, окруженный смертью, он нашел работника, с которым прислал ко мне письмо к прокурору республики Корну, в котором он с негодованием кричит против того, что осмелились меня заподозрить в агентстве, он клянется от имени своего брата и свое<го> за меня -- и говорит: "Нас могут обвинить во всем, но уж, конечно, не в измене республике". -- 25 утром обобрали мои бумаги, вечером явился ко мне работник, которого я видел раза два-три, талантливый человек и народный оратор удивительный. Подробности от Ал<ексея> Ал<ексеевича>. -- Я сказал ему, что он делает сумасшедший поступок, входя ко мне, и просил его тотчас удалиться. -- "Я знаю, -- сказал он мне, -- но дело вот в чем: я спасся и шел здесь близко, подумал, что вас, верно, как-нибудь замешали в дело, -- вы иностранец, ничего не найдете, вот вам адрес, если вам надобно скрыться или бежать, ступайте прямо туда и скажите, что я вас прислал". Понимаете ли, что потеря времени, которую он сделал, могла его подвергнуть пуле. Мы, бывало, сомневались, не поэтизирует ли Ж. Санд в своих "Compagnons" и пр. Hисколько. А эта женщина, которая на баррикаде S. Denis, увидевши, что ее любовника убили, схватила знамя и стала, грозная и величавая, на баррикаде, тихо махая знаменем с фригийской шапкой. Национал<ьная> гвардия выстрелила по ней, она стала на колено, раненая, и махала знаменем, взбешенные эписье дали по ней залп, она упала, и девушка лет двадцати подошла к ней, поцеловала ее, взяла знамя и стала -- гордо перед ружьями. Наци<ональный> гвардеец прострелил ее насквозь, и она склонилась, как цветок, с своим знаменем. -- Кстати, Аффра убила Национальная гвардия, он сам это сказал, разумеется, нехотя, но в азарте и бешенстве они не понимали, что делали. Вообще из всех убитых жаль одного Дювивье.
В дополнение к моему обзору прибавлю вещь примечательную. Ненависть к русской политике велика, но русские начинают более и более заслуживать признание и уважение. Нас не мешают с правительством, это сказал, между прочим, Фогт в франкф<уртском> собрании, -- натуралист Фогт из Гиссена, я знаю его немножко; книги Гакстгаузена, экземпляры путешествующих русских -- все это возбуждает новое понятие, на нас перестают смотреть с точки зрения кнута, снега и почтовой езды. Нас считают социалистами по преданью. -- Я должен сказать, что, сколько от меня зависело, и я не уронил имени русского -- ни в Риме, ни в Париже. В Риме я дружески сошелся с редакцией "Эпохи", особенно с литератором Спини и Гонзалесом из Милана, я способствовал -- да, не смейтесь -- придать "Эпохе" республиканский колорит. С французами чрезвычайно трудно столковаться, они ужасные невежи и ограниченности непомерной -- вы не смотрите на их болтливость и юркость, они неимоверно тупы, т. е. все то, что называется цивилизованной Францией; я в этой тупости вижу надежду на скорое разрушение и кланяюсь ей. -- Здесь нет ни одной замечательной личности, которую бы хотелось видеть, с которой приятно бы было встретиться, -- все бедно и плохо. -- Иностранцы всех стран, живущие здесь, составляют (сколько я могу судить) лучшую часть населения. A propos, Гейне все здесь, его разбил паралич, и он едва жив -- но все острит, говорит, что смерть вздорное дело, а предисловие длины непомерной; находит, что чистилище совершенная роскошь после паралича. -- Когда он услышал о провозглашении республики, то сказал: "Nun jetzt ist es aus mit der Schwabischen Schule!" Он живет в Пасси, там же и Беранже. Вы знаете, что Беранже писал письмо, что он подозревает себя виноватым и советует арестовать. Это великая руина, он сохранился свят и чист. -- Истинно довольно!
Тургенев написал маленькую пьеску, очень милую, для театра, и пишет другую для Мих<аила> Сем<еновича>. -- Я ничего не пишу. -- Посылаю вам еще ворох картин, они плохи, но могут живо напомнить подробности некоторых сцен. -- Давай-те же ваши руки... а когда в самом деле? -- Что я ничего не знаю о Бабсте? В Москве он? и что? Прощайте.
8 августа.
Еще одно объяснительное слово. Если я не ошибся, мне кажется, что все вы были недовольны уже в "Письмах из Avenue Marigny" моей оценкой Франции, -- вероятно, будете недовольны и тем, что я писал; вам хочется Францию и Европу в противуположность России, так, как христианам хотелось рая в противуположность земле. -- Я удивляюсь всем нашим туристам -- Ог<ареву>, Сат<ину>, Боткину, -- как они могли так много не видать, -- неужели вы поверите в возможность такого военного деспотизма и рабства, продолжающегося два месяца, если б нравы и понятия не делали его вперед возможным? Уважение к личности, гражданское обеспечение, свобода мысли -- все это не существует и не существовало во Франции или существовало на словах. Случались слабые правительства -- свободы было больше, но при первом толчке правительство переходило в тиранство. Так директория транспортировала якобинцев. Что всего страннее -- это что ни один француз не оскорблен тем, что делается, -- если он не прямо революционер, а те в меньшинстве. Французы -- самый абстрактный народ в мире, общие места и пропаганда -- вот его призвание. Домашнего счастья у него нет.
NB. Прочитавши это письмо, отдайте его Мар<ье> Фед<оровне> или уничтожьте.
Прибавлю на обертке, что набросанное наскоро в письме я постараюсь со временем развить подробнее.
Дайте ваши руки. Прощайте. Иногда мне кажется, что мы не увидимся, -- у меня от этой мысли кровь стынет в жилах. Одна внешняя необходимость может меня заставить очень долго остаться здесь. -- Я нисколько не изменил моих убеждений относительно права переезда, но я не нахожу ни нужным, ни умным пользоваться им. Теперь еще надобно быть здесь. "Зрителем", -- скажете вы. "И да и нет", -- отвечу я. Человек нигде не посторонний, он везде дома и везде видит свое дело, если это дело человеческое!