Ко всему этому Саша занемог, жестокая опять головная боль и жар -- сижу у его постели. Послали за доктором. Таня, как страшно, дети -- это существенное моей жизни, это моя жизнь, а воспитание -- великое дело! Оно не все, но много. Тебе доскажет Natalie, что я думаю. Сохранить натуру чистой сколько во мне и у меня есть на то возможности, развить ее настолько, насколько есть в ней возможности -- и если натура хорошая, это даст толчок целому ряду в поколении, это проведет далеко, далеко вперед струю чистую, живую -- какой подвиг выше этого? Может быть громче, блестящее, но не может быть исполненнее любви.
Я говорила Тур<геневу> о комедии, он был очень болен, не знаю, пошлет ли.
После всех больших событий, Таня, я убеждаюсь, что остается одно -- воспитание и воспитание.
Здоровы ли то вы все? Пиши, пиши мне.
Да, Сергей Иванович, минутами жизнь хороша, а большею частию -- я совершенно согласна с вами. И глупо, что умирать не хочется, и как глупо, что родишься.
Что же я еще прибавлю вам обо мне? На душе тяжело и темно, что здесь делается на наших глазах -- от этого можно сойти с ума. М<арья> Ф<едоровна> расскажет вам. Останемся мы одни. -- Кланяйтесь всем нашим. -- Пожмите руку Антонине Федоровне, что она -- здоровее, покойнее? Скажите Кавелину, что у меня нет места в сердце, которое не было бы оскорблено, горечь, горечь, желчь. -- А ведь мы иной раз хорошие минуты проводили вместе.
Пошлите письмо к Федору.
На обороте: М. Г. Татьяне Алексеевне Астраковой.
В собств<енном> доме, близ Девичьего Поля и Плющихи, в приходе Воздвиженья, на Овражках.