6 сентября (25 августа) 1848 г. Париж.
6 сентября 1848. Париж.
Опять случай писать к вам -- и опять я готов отказаться от него. Ночь, темная ночь вокруг. Каждый день менее и менее виден выход. Что мы видим с утра до ночи, превосходит человеческое воображение. Я иногда с горькой улыбкой думаю, что вы завидуете нам, издали все кажется иным, а мы здесь à lа lettre[92] гибнем от скуки, выдумываем, натягиваем рассеяния -- вроде веселого общества "Декамерона" во время чумы. В 1847 при всей гадости было сноснее, тогда был по крайней мере порядок, к нему можно было примениться, и требования были не те, -- четыре первые месяца нынешнего года сгубили нас. Мы так откровенно были надуты Февральской революцией, мы так гордо и так свободно ходили, поднявши голову, по улицам республиканской столицы. И вместо всего этого зависеть от первого полицейского комиссара, агента, от первого солдата. Бесстыдное Собрание вотирует конституцию в ètat de siège[93], подлое население приготовляется к выборам, в то время когда радикальная партия не смеет назвать своих кандидатов. -- Или в скором времени должна кровь литься реками, или на время Франция погибла. Из глубоко выстраданных трех месяцев главные результаты таковы: 1-е -- что республика, в которой остался монархический принцип в нравах, в законах, благопристойнее монархии -- а в сущности нисколько не лучше. Франция любит деспотизм, насилие. Ее законодатели выдумали, что suffrage universel[94] -- всё, но что однажды избранное всеобщим избранием имеет всю силу и всю власть султана. После Июньских дней, когда Собрание назначило безобразную комиссию, нашлись люди, спросившие, какою же судебной властью она будет пользоваться и каким формам подчинена. Сенар объявил, что она облекается властью Собранием, которое, по самодержавию своему, имеет право ее так учредить. Мы, наконец, опытом и летами совершеннолетны, -- если это не "l'etat c'est moi", если это не принцип рабства, деспотизма -- то где же он резче высказался? До тех пор, пока правительство будет идти от начала, что salus populi suprema lex est[95], что лицо ничего не значит, что закон выше лица, что представитель власти выше гражданина, что меньшинство может быть задавлено большинством, если это большинство результат suffrage universel, -- до тех пор оно будет воображать, что текст закона -- догмат, религия, до тех пор оно не станет на ногу отрицательного хранения -- а сделается агрессивным, насильственным, монархическим. Все правительства таковы, -- в отдельных кантонах Швейцарии, и только там, можно найти начало иного отношения да долею в Северо-Американских Штатах. Вы знаете, что ни Швейцария, на Штаты в пример не идут. В остальной Европе не токмо в самом деле нет свободы, нет гуманного управления, но нет даже пониманья, желанья, нет близкой надежды. -- Я все это говорю не с досады и не с брызгу. Феодальная и монархическая Европа -- не скоро переродится. Старая цивилизация изобрела формы не столько оскорбительные, как, напр<имер>, у нас, долгая привычка к литературе, например, к обсуживанию политических предметов, давала в самом Риме Григория XVI и в Неаполе больше воли языку, нежели в Москве; но это было снисхождение, при первой коллизии чудовище власти является с цепями и топором. Я раскрываю списки депортированных и нахожу отметки: такой-то, 18 лет, -- "pour ses opinions très avancées"[96]; нахожу девушку 20 лет с отметкой "très exaltée"[97]. Что такое? Другие лыняли при допросах, эти сказали свое мнение -- их за это депортировали. -- Открываю процедуру военно-судных комиссий -- и нахожу, что один человек отвечал им с благородной смелостью Ранари, -- он осужден aux travaux forcés à perpétuité[98] -- вина его никак не больше, как людей, осужденных на пять лет. -- Здесь возражение: выгода в том, что это печатается, да, Европа привыкла к этому, ее занимает это, -- но где напечатано число расстрелянных 26 июня и перебитых около тюрем? Прудон осмелился заикнуться об этом -- много взял? Перейдем в парламент -- там на днях почтенный лорд с негодованием спрашивал у министра, правда ли, что Митчель имеет комнату и что ему дают книги читать. Послушайте, господа, слышали ли вы когда-нибудь что-нибудь подобное этому каннибальскому вопросу у нас? Я не слыхал. -- Посмотрите, что за роль начинает здесь играть Каваньяк; он ездит с драгунами, с штабом, и это нравится, да кому же? толпе? -- а хоть бы и ей, ведь suffrage universel дал ей в руки государство. Вот и выпутывайтесь тут.
2. Сверх искаженного пониманья всех отношений граждан и власти, -- пониманья, основанного на монархизме, -- второе зло, уничтожающее Европу и при существовании которого можно отложить всякую мысль о прогрессе и разумном государстве, -- это постоянные войска. Они убийственны для права, разорительны для финансов и не нужны для защиты. -- Здесь из мальчишек сделали войско (mobile) в три недели. Во Франции, в Пиэмонте каждый человек -- солдат, когда надобно; Швейцария доказала торжественно, что она может, в прошлогодней борьбе с Зондербундом. -- Corps francs[99] и внутренняя стража, il popolo armato[100], как говорят итальянцы, должны заменить армии. Без этого нет шагу вперед. Если будет итальянская война, если французские войска победят австрийцев, -- вот тут и будет карачун республики и мы спокойно въедем в империю, под каким бы именем ни было. Я от души желаю, чтоб французов побили, -- это их спасет, протрезвит, это уронит военную диктатуру, это их смирит. Австрийцам все же недолго пировать в Италии, у них есть дома du fil à retordre[101], и на единодушии кроатов и маджаров далеко не уедешь. -- Повторяю, уничтожение постоянных войск, всей солдатчины, point d'honneur'a[102] военного, казармизма, бонапартизма réchauffé[103] -- должно быть знаменем всякого человека, желающего добра. -- Вот вам еще присказка -- к сказке, которую Ан<ненков> везет в тетради. Я очень желал бы знать ваше мнение о новых статьях моих -- стоит ли игра свеч, продолжать ли писать их для вас, ибо это пишется не для публики, намекните как-нибудь. -- При этом я серьезно должен предупредить вас (покажите ему эти строки), чтоб вы были осторожны, слушая повествования Ан<ненкова>. Он стал на какую-то странную точку -- безразличной и маленькой справедливости, которая не допускает до него большую истину. Какое-то резонерство и отыскивание объяснений всему из начал необходимых, благоразумных, -- так, как некогда Белинский строил русскую историю и наши нужные места превращал в необходимые. Ан<ненков> был увлечен первым временем после революции, он еще до сих пор под влиянием его. Я думаю, что мы еще при начале революции, -- он верит, что и это республика, -- мне веселее было бы видеть Генриха V или XV, чтоб опозорить эту республику, чтоб покончить с недоразумением. Он до сих пор защищает пошлую личность Ламартина -- а я его ненавижу, -- ненавижу не как злодея, а как молочную кашу, которая вздумала представлять из себя жженку... etc., etc. Полагаюсь на его справедливость. Но вас предупреждаю. -- Потому что для меня все это не шутка, а последняя сущность, пульпа мозга, сердца -- даже рук и ног.
Защищает ли Боткин буржуази?
Я иногда начинаю мечтать о том, как бы куда-нибудь удалиться, хоть в Кунцево, спокойно, не получать никаких газет, в субботу ждать под вечер вас -- выпить с вами бутылку... другую... три во льду, благословить судьбу, что мы встретились, что между этими иностранцами, которых называют людьми, мы не растерялись, окружить себя книгами, -- ну, и что же дальше? -- и умереть потом без желания жизни и без отвращенья от смерти. -- Не смейтесь. -- Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, -- здесь нечего ждать, и жизнь наша окончена. "Ich habe gelebt und geliebt!"[104]
Прилагаю письмо от Мар<ьи> Льв<овны> Огареву, -- что он, в Пензе или с вами? Если в Пензе, отошлите, да я желал бы, чтоб вы ему отослали и мои письма (т. е. in folio) о Париже, дайте их переписать верному человеку, заплатите и пошлите с еще более верным человеком. А впрочем, как хотите или как придется. Архив моих бумаг у Мар<ьи> Фед<оровны>. -- Здравствуйте, М<арья> Ф<едоровна>. Как вы приехали к ларам и пенатам? Прошлый раз, как мне пришлось писать к вам не в Берлин, а в Северную Пальмиру -- я и спохватился, как вы далеки, что и сказать-то ничего нельзя. Как вам понравилось после Парижа на Трубе? Я очень рад, что état de siège вас немножко подготовил, а то, говорят, быстрые перемены температуры нездоровы. У нас все обстоит благополучно -- Боке в тюрьме, Боке 2-й в бегах, Косидьер без пашпорту отлучился, Луи Блан тоже. Солдатами запрудили все Елисейские Поля, палатки стоят от Rond Point[105]. -- Прудон стал было опять издавать журнал под названием "Le Peuple", Каваньяк опять запретил. -- Герв<ег> от бешенства катается со мной по полу (на ковре), пьет вино и на другой день проклинает меня, что я его отравил, и ест целый день гранит у Тортони -- туда является лоснящийся Саз<онов>, который уверяет нас, что его жизнь в страшной опасности, что он подвергался десять раз депортации, весел, толст и гадок до невозможности. Жюльвекур все при нем бессменно. Ко мне он почти не ходит. Мы до 10 октября остаемся в maison Fenzy. -- А потом? -- А потом не знаю, что, Герв<ег>, который совершенно и вполне смотрит на вещи так, как я, ждет зимы и голоду, -- авось-либо развяжется что-нибудь. У правительства денег мало. Войско начинает роптать. Герв<ег> уговаривает подождать, хотя ни у меня, ни у него нет веры, что будет что-нибудь хорошее, -- но может быть такая месть со стороны уврие, что Париж превратится в Помпею. "Ну" оно и лестно", как говорит Языков. -- Сейчас получил записку от Боке, Jean Baptiste, он здоров, спрашивает об нас, Барбеса и Собрие везут в Консьержери из Венсена. На днях будут их судить. Барбес отказался отвечать на что б то ни было и позволяет инквизиторам делать что угодно. -- Прощайте. -- "А до Рыльска долго письмо не доедет".
Всем жму руку, всех целую. -- Прощайте, карейшие. Мар<ья> Фед<оровна>, пишите, пожалуйста, -- на других я не надеюсь, -- пишите на досуге целые тетради, всё, всё, и посылайте, не смея франкировать, на имя Ротшильда.
Ан<ненков> хотел ехать 6, но остался, ибо 8, т. е. 26 августа, именины Наташи и мы отправляемся, т. е. он, Герв<ег> с женой, Рейшель и наши, пироваться за лагерь, куда б то ни было, мне все равно, -- одно условие я поставил: чтоб не было видно палаток и фортов. А помните, как в Соколове праздновали мы?
Скажите, пожалуйста, Мар<ья> Фед<оровна>, Матрена у вас или нет, и как вы встретили Федорова Капитолийского? -- Есть ли у Петра Григорьевича детъки? Про Юлию Карл<овну> я и не спрашиваю; знаю, что есть -- много.