Natalie.
Город Лютеция.
Девятнадцатое столетие,
шестых декабрей 48 года.
Гневный друг!
Грозный друг!
Не писал я к тебе
И боюся писать...
Потому именно, что разбранил меня в твоем последнем письме, отчего мало, отчего немного, отчего нет новостей, отчего нет древностей -- а сам все знает. Я вообще разучился писать письма -- и полагаю, что переписка больше нужна для магнетизма, для оживления физиологической связи лиц, без которой нет истиной дружбы. -- Где ты? В Москве или в Симбирске, -- где бы ни был, но поздравь себя, что ты на пять тысяч верст удален от пошлых выборов; я живу теперь на Магдалиновском бульваре, только шаг за вороты -- и толпы бонапартистов со стихами и прозой, а возле карикатуры на Луи Бон<апарта>. Оружия, на которых сражаются кандидаты, презабавные и делают большую честь деликатности и благородству. К концу декабря узнаем. Без драм и драк не обойдется.
У нас дома все как следует, Тата было круто занемогла, но болезнь перервана -- впрочем, она еще не совсем здорова. Иван Сергеев<ич> крепко страдает своей вечной болезнию. Я занимаюсь видимо немного, но внутренно мне все яснее и яснее становится то литературное воззрение, которое тебе не совсем нравилось -- но которое изменить невозможно, так оно очевидно. Я не знаю, читал ли ты статейку "Новый год", довольно удачная, это pendant к "Перед грозой", таковая же пишется "Праздник" -- philosophie, юмор и desperatio[124] с дальними светленькими надеждами. -- Прощай, опять немного, а ты-то и победи да напиши преграмоту. Фредерику деньги сполна отдал.