Все как следует, и Марсель на месте, приехали сюда так себе, ничего, в пять часов утра, в 12 отъезжаем в Лион и утром 7-го будем в Париже. Жар на дороге был страшный, к тому же за нами сидел вонючий и больной жид в шубе. Паспорты спрашивали 4 раза. -- Здесь мы умылись и разоделись, ничего еще не потеряно из несессера -- но, надеюсь, к Лиону окажется. Я, вероятно, не остановлюсь в Hôtel Mirabeau. Впрочем, мне все сдается, что я еду на два, на три дня в Париж, может, даже махнем в Лондон или в Фрибург, смотря по погоде, а, кажется, она не отличная. Наконец, всего бы лучше опять в Ниццу хоть на время, -- каков-то ответ от министра.
Ты знаешь, друг мой, неприятную пустоту головы после дороги, хотелось бы сказать и то -- да после. Последние пять-шесть дней я был покойнее, мне стало мерещиться, что будущее не все покрыто одной черной полосой -- я так привык себя считать под каким-то фатумом, что даже принимаю и светлое. Об этом после и после -- а теперь прощай.
Caшe, как сказано, будет большое письмо особо. Поцелуй всех детей, особенно несчастную Олю с видом грудной вдовы.
Александре Христиановне (ей-богу, нельзя такое длинное
имя носить) жму руку, верно, ее здоровье лучше от моря, от того, что мы за морем, от того, что нет ни дразнителей, ни свидетелей.
Ну, а Тате будет тоже со временем особое письмо, а теперь только:
Папа кланяется.
Полковник вел себя всю дорогу превосходно, т. е. мы оба молчали, спали и нюхали жида. Он, т. е. не жид, а полковник, здоров.
NB. Я оставил в спальной NoNo, списанные с сардинских фондов. Спрячь эту записку.