Ницца, 1852. Февр<.> 18.
Вместо длинного письма от меня, любезная Марья Каспаровна, вот вам письмо, которое объяснит все. Да, эта женщина встала с двойной ореолой, я больше, нежели прежде, горд ею и собою. Но -- поймите, отчего я молчал. Такие процессы проделываются не легко. Я мечтал, что тайна останется между нами. -- Я ошибался. Зачем мне тайна ... я смело иду рука в руку с моей женой и смело говорю: виновата ли она, что нашелся человек, который ничего не нашел в груди своей, что бы остановило его употребить дружбу средством. Да, она была не infaillible[181] -- но вот ров, разделяющий высокие натуры от пошлых. Она встала выше Раскаянием. Мы, как говорит Энгел<ьсон>, саламандры, прошедшие огнем. (Кстати, Энг<ельсон> страшно много сделал для меня.)
Итак, вашу руку. Я мог иметь минуты слабости -- но я живуч. Вы, кажется, начали меня оплакивать -- а я, видите, восстал из гроба. Буду писать потом больше. Прочтите все это Мельгу<нову>, пожалуй, Саз<онову>. -- Энгел<ьсон> переписал вам свой ответ и письмо. Как бы в Россию не дошел вздор...
Вверху перед текстом Герцена: Отвечайте немедленно.
152. M. К. РЕЙХЕЛЬ
20 (8) февраля 1852 г. Ницца.
20 февраля. Ницца.
У меня точно большой, тяжелый камень свалился с груди тем, что вы теперь через нас знаете страшную историю, которая чуть не сгубила нас. Я переболел эту эпоху -- и, разумеется, по самому этому закалился. Что теперь может быть -- это не внутренное, это физическое окончание, оно может быть губительно -- но только физически. Впрочем, все humainement possible[182] я сделаю, чтоб и этого не было. Мое положение так безусловно чисто, что нет в мире jury d'honneur[183], которое не было бы с моей стороны.
Словом, я начал действовать -- c'est le réveil du lion[184], -- такой злодейской безнравственности я не ждал; на несколько времени это пришибло меня.
Прилагаю записочку в Россию, отошлите ее с Сабур<овым> -- вместо той, которую я дал. А не с Саб<уровым>, так с кем-нибудь. -- Писал ли Мельгу<нов> и кому, прежде, или вы -- мне все это надобно знать.