Давно б сообщила тебе, кабы было что, но ни мы, ни кто догадаться не можем, что выплывет из этого не ада, а грязного шантажа.
Ты знаешь письмо Э<нгельсона>, на него в ответ говорят, что оно -- слишком длинная (?) диссертация, что третьему вмешиваться тут нельзя (как же дуэль без секундантов?), что только с глазу на глаз с А<лександром> можно решить дело и что, наконец, вложенное письмо (мое) не читано, по незнанию, от кого оно (я подписала всеми буквами свое имя), а по письму видно, что читано, да и как же не прочесть опроверженья причины вызова? Храбрых, наступательных действий от такой трусости и ожидать нельзя; но так как отношенья с А<лександром> оставались единственным якорем спасенья в свете (имя и пр.), и как этот якорь подрезан мною, то все гнуснейшие козни мужа и жены и устремились против
меня, для того чтобы (как он выр<ажался>) реабилитировать его перед А<лександром> и перед светом.
Ты должна писать нам, если знаешь более нас. Пославши вызов А<лександру>, он в то же время известил об этом жену, а об ответе на этот вызов ни слова, напротив: уверяет, что я пишу ему страстные письма. Вот все, что знаю.
Не понимала я ни мести, ни презренья -- пришлось ощущать то и другое в высшей степени.
Когда бы прекратились эти внешние дрязги -- сколько у нас с А<лександром> материала на прекрасную жизнь, жизнь полную, глубокую, мудрую -- гармоническую!
Хоть у меня и не было со встречи с ним ни одного мгновенья, в которое я бы не чувствовала более или менее ясно одного кровообращенья с ним, как с сросшимся близнецом, но при всем бывала Фома неверный, наконец, как он же, вложила персты...
Восход нашей жизни сливается с закатом, только зарево последнего жарче.
Ну, вот я написала тебе столько, сколько ты и не просила, -- нужды нет, если оно не для тебя, так для меня. Иной раз душа через край, и не всякий раз можно удержаться отлить.
Послала ли письма в Россию? Поскорее пошли.