Опять вышли из дали и снега эти фигуры близкие и родные: Кетч<ера>, бранящегося за бокалом, и Гран<овского>, плачущего мирясь... Корш<а>, бессмертно заикающегося, и Бот<кина>, с эстетическим желудком.
Ах, если б эдак на недельку дернуть: Николай мол Палыч, ей-богу мол, там московским чудотворцам поклониться, можно мол позволить бродячему человеку, а т. е. замысла как против здоровья или чего иного иметь бродячему человеку не приходится. Мы мол все порядки сами знаем -- в питейной, конечно, с Листафорочем посидим, наказанье от него примем -- и опять к поганым морям поедем.
Дело идет -- идет к развязке. Мое положение становится лучше. Хор за меня, особенно после письма от Мац<цини>, но тяжело, очень тяжело -- профанация etc. Роль я на себя страшную, назад идти нельзя, -- итак, вперед, друзей, кажется, не посрамлю, ну а свою шею, может, и сломаю, но не так просто, как вы думаете. Гаук едет затем сюда -- чтоб подумать.
В Ницце нового одно: здесь приехал удивительный актер Modena -- трагик, по-моему, чуть ли не выше Леметра. Он играл на днях роль Cittadino di Gent, которая сильно действовала на меня. Там человек так же позорится -- имея свою великую цель и (так же или нет) умирает подозреваемый. A propos, откуда взяли Стан<кевичи> подозрение насчет Сазо<нова>.
Рукой Н. А. Герцен:
Ну вот Ал<ександр> все и рассказал. Я в постеле, Тата возле на другой и т. д. ... а надо выздороветь: я настою на том, чтоб возвращенное письмо прочли ему при мне и при нескольких свидетелях, после чего сделаю словесное дополнение.
Приезд Стан<кевичей> очень порадовал, да грипп проклятый не дал и наспроситься досыта. -- О конц<ерте> Ел<ена> К<онстантиновна> уж читала прежде в вагоне, говорит.
Так до следующих раз...
Жаль от души M. у нас возле тоже раздирает душу.