20 апреля. Утро.
Вчера не писал я вам и не умею объяснить отчего -- целый день собирался, да голова идет кругом.
Крутой и горячечный характер болезни как будто приостановился с 18го (вечера), но кашель и воспаление в легких очень сильны. Мы с утра до утра стоим как на лезвии ножа, малейшее движение в сторону -- и все погибло. Ни Бонфис, ни Фогт не имеют, кажется, надежды -- но я знаю неимоверную силу этого организма, духовную и физическую. Это отчаянная борьба -- может, из нее и выйдет она, так же торжественно, как из нравственной.
Я жду, останавливаю суждение и готовлюсь.
Вас тоже ожидаю. Что бы ни было, вы очень необходимы. Может, я уеду из Ниццы, и нам надобно хорошенько согласиться насчет всех дел.
От Мельг<унова> письмо. Его письма всегда служат мне отрадой и отдыхом. Я ничего не знаю противуположнее его теплому, полному любви вниманью, как таковое же Ник<олая> Иван<овича>, который, наконец, вывел меня из терпения. "Фраза, холод и гранит". Пожмите руку Мельгунову -- много и скажите Рейхелю, чтоб он на меня не сердился за небольшую разлуку.
Остальные деньги от 3500 привезите с собой, француз<скими> банковыми билетами.
Скажите Мельгун<ову>, чтоб он опять писал, я его прошу, письма его утешительны, а, право, теперь мне всякая капля отрады -- богу свечка.
Да кстати, скажите, чтоб он прибирал мои письма, в которых есть завиральные мысли.
12 вечера.