15 (3) июня 1852 г. Генуя.
15 июня. Генуя.
Вчера было шесть недель.
Может, друзья отслужили панихиду.
Бедная, бедная мученица -- последняя светлая минута был ваш приезд, помните, как она бросилась к вам: вы --
дружба тех юных святых годов, вы должны были представиться ей прошедшим, идущим на примирение с недавними страданиями...
Письмо Тат<ьяны> Ал<ексеевны> глубоко тронуло меня. Вот вам и женщины и мужчины. Никто не победил мудрой осторожности, одна женщина нашла силы -- а впрочем, может, мое желчевое расположение все так видит. Напишите ей слова два от меня. Я письмо ее раз прочел -- и боюсь перечитывать. Пусть они знают, что я нравственно не погиб, совсем напротив: выше я никогда не стоял, я гордо несу венок с терниями на голове, я его несу как корону. Впрочем, они, я думаю, и без вас скоро узнают многое, мы хотим дать торжественную гласность. Здесь я окружен величайшей симпатией -- но эта-то симпатия, сверх собственной воли, обязывает ко многому. Друзья не покраснеют за меня.
Вот что еще, пришлите мне письмо Тат<ьяны> Ал<ексеевны> к вам; я знаю, что мне будет больно его читать, но прошу вас: в моем письме она берегла меня, дайте взглянуть на всю скорбь.
Трудно будет Ог<ареву> вырваться -- и где он сыщет меня, Фази и швейц<арцы> зовут очень в Женеву; здешние имеют иные виды, но все же все зависит от Петерс. А страшно хотелось бы видеть его.
Не рвите моих писем к вам этой эпохи, когда Ог<арев> приедет, а меня не будет или я буду далеко (в Нью-Йорке) -- почитайте их с ним или с Nat.