Примите...
А. Герцен.
199. М. К. РЕЙХЕЛЬ
11 -- 13 июля (29 июня--1 июля) 1852 г. Лугано.
11 июля. Лугано.
Все еще сижу у озера и жду, когда меня отпустят. Haben Sie warten gelernt[222], -- говорят немцы; не одному терпению, а многому надобно еще учиться в сорок лет. -- Генерал удивляет меня: ни малейшего такта и упорность, а причина всему самолюбие. Самолюбие почти всегда в пропорции ограниченности. И смотрите, все прекрасные качества его погублены через это; он на меня дуется. Я ему писал пять писем, чтоб он не начинал полемики в печати, -- не могу добиться ответа, жду его, т. е. ответа, для того, чтоб ехать, если он не послушается, в Брюссель, где думаю увидеться с вами; если послушается -- в Цюр<их>.
Как же вы, милая Мария Каспаровна, не понимаете, что я не могу и не хочу закрывать воспоминания: если гробовая доска может закрывать -- то в самом деле нет никакого бессмертия души. Сверх того, былые события никогда не могут быть прошедшими для самих актеров, напротив, они тут, неизменные, неисправимые. Что касается до мучительного истощения сил в настоящем импассе -- это правда, я просто глупею и уничтожаюсь. Пуще всего меня донимает грубая неделикатность, с которой люди и судьба меня бьют, точно будто на мне шкура носорога. -- Ну, да вынесем -- а много ли останется. А вот, кстати, Алекс<андра> Христ<иановна> прислала мне филиппику,
в которой говорит, что Н<аташа> намекала ей, что детей оставляет ей, что вы говорили Тате, "что теперь Пупенька будет все указывать тебе" (хороши доказательства), и что я скрыл от нее, по интригам Гаука (которого ругает на чем свет стоит), что отдаю детей к вам и пр. и пр. Я ей писал с полусмехом ответ, но не мог пройти молчанием главного. Н<аташа> никогда не думала об ней, она со мной сто раз говорила и всякий раз останавливалась на двух лицах: на вас и на Тучковой. И умоляла меня после плерези -- не отдавать детей никуда при моей жизни, а пригласить жить к нам Натали или вас с Рейх<елем>. -- Я бы и не отдал так скоро. Но мне надобно было перервать суетную надежду женщины, которой вряд можно ли поверить Фаяля; с другой стороны, я не мог до окончания истории с подлым и битым поэтом ничего сделать сам для воспитания. -- Я сделаю усилие приехать на житье в Ch Elysées; если же не удастся, я начинаю думать о перемещении всех в Брюссель. Если вам, т. е. Рейх<елю>, нельзя, то мне придется со временем взять гувернанту, этого я боюсь больше укуса бешеной собаки -- но что же делать? Вы видели из приписки Ог<арева>, что надежда плоха (пожалуйста, когда будете писать, повторите, что их приезд -- единственное желание и что об материал<ьных> средствах очень нечего печься). Я даже думал о Тат<ьяне> Ал<ексеевне> -- но, при всей ее дружбе, я не думаю, чтоб она была способна, к тому же курит трубку. Для Саши пока Тесье может быть очень полезен -- у него большой дар серьезного преподавания. Я говорю "пока", потому что Тесье долго не станет терять время.
12 июля.
От вас письмецо между Татиных строк от 9 и ни слова об важной новости, сообщенной вам от 4го.