Меня это пугает, я сделался так подл и такой трус, что боюсь тишины, как мерзко воспитанные дети боятся оставаться в темной комнате. Я чувствую всю lâcheté[241] моего поведенья -- но так страшно все переломано внутри, что хочется не видать, не чувствовать, быть в гостях.
Борьба, борьба без развязки, без цели. Все люди разделяются на две категории: одни, которые, сломавшись, склоняют голову, -- это святые, монахи, консерваторы; другие наргируют судьбу, на полу дрягают ногами в цепях, бранятся -- это воины, бойцы, революционеры.
Я третьего дня писал здесь к Mrs Biggs: "La vie est un don néfaste, on ne peut l'accepter, qu'à la condition de la lutte, de la lutte à outrance, de la lutte sans succès ni merci -- mais qui nous donne cette ivresse tumultueuse, abasourdissante dans laquelle on meurt sans s'apercevoir, sans rendre compte"[242]. И да здравствует шум.
Здесь вышла презабавная история с нашими письмами из Женевы: адрес был дан нелепо генералом, и их распечатали у Осипа Иван<овича>, не зная к кому. И такова моя судьба: не черные, так красные распечатают. Но лучше, что там находится диатриба Тесье на Ос<ипа> Ив<ановича>, и особа, распечатавшая, сказала ему -- ну, это, разумеется, напутало карты; а впрочем, с божией споспешествующей милостью дело пойдет на лад. Вердикт от него будет.
Лондонская жизнь недурна, и, в сущности, здесь можно так же остаться, как в Париже. Саша выучится очень скоро говорить, а я, если не скоро, то выучусь. Средства образованья есть и какие аксессуары -- парки и музеи. A sécurité[243], святая sécurité, чего-нибудь да стоит?!
Прощайте. Что Ст<анкевичи>? Жму им руку. Пишите-ка поскорее.
Тата -- ну уж мы в Лондоне насмотрелись всяких диковин, вчера были мы в саду, где всякие звери и птицы, а сегодня едем смотреть Петра I -- это не зверь, а царь, и из этого царя сделали оперу.
Оленьке поклон, и Марихен, и Mme Gasparini.
1 сентября.
Вместо "Petrogrande" давали "I Puritani" -- Марио и пр., как следует. Я отвык от театра и возвратился с удушающей скукой.