Я начинаю делаться смешным и презрительным в своих глазах. Вот оно, отдание праздников -- я так нервно становлюсь расстроен, что просто смех. Сегодня утром я ждал от вас письмо как 2x2=4, письма не было, -- разумеется, я вас почитал при смерти, в больных. Вдруг вечером ваше письмо, спокойное и доброе, с корпией, и я, ей-богу, плакал, как ребенок, и теперь плачу с досадой -- я становлюсь и трус и слаб -- меня пугает иногда эта пустота, одиночество, мне кажется, я не увижу больше никого близкого, ни детей, -- все будет схоронено, рассеяно, и я ищу искусственных потрясений и à force d'excitation[276] все также умею пить, делать каламбуры и дурачиться.
Предположенье, писанное в прошлом письме, я оставил, но вот новое: если Тесье поедет сюда, а он собирается, то его жена могла бы взять детей сюда, они пожили бы месяца два, а потом -- я истинно не думаю даже так далеко. Мало ли что может быть потом. Гаук едет решительно в Австралию, может, мне можно будет побывать у вас. Писать Ротшильду нечего, тут одно опасно -- что позволят да и накроют. Теперь, впрочем, всем, говорят, будет позволено возвратиться, но для этого следует написать подлое письмо. Я бы месяца через два перебрался бы в Париж. Разумеется, Рот<шильд> легко бы мог сделать. Ну и из России нет ни слуха, ни духа. На днях к вам приедет Ротчев, известный путешественник, он теперь из Калифорнии и едет в Австралию, он человек интересный, но советую все-таки не очень расстегиваться, он и с нами приятель, и с русской знатью. Просил меня дать записочку о допущении смотреть детей.
30 ноября.
Беды нет, что о Голландии забыл Рейхель, кто же помнит Голландию? La Olanda farà da se.
Что Мельг<унов> не едет сюда? Избалуется в Париже, и Ст<анкевич> хотел. Кланяйтесь Бр<аницкому> и прощайте.
Ротчев поедет назад, пришлите стихи, перевод Лермонтова, мое письмо к Michelet. -- Работа <м>оя опять идет плохо.
Милая Тата, корпию я получил и тотчас положил в уши. Ты со временем мне еще пришли. А мы с Сашей ходили смотреть шимпанзе, таких обезьян умных, как люди, они в саду возле
нас. Кривляются, как Энгельсон, и мать носит свою дочь на руках и ласкает. Представь все это Оленьке.
Прощай.
Твой Папа.