Своеволье и закон, лицо и общество и их нескончаемая борьба с бесчисленными усложнениями и вариациями составляют всю эпопею, всю драму истории. Лицо, которое только и может разумно освободиться в обществе, бунтует против него. Общество, не существующее без лиц, усмиряет бунтующую личность.
Лицо ставит себя целью.
Общество -- себя.
Этого рода антиномии (нам часто приходилось говорить об них) составляют полюсы всего живого; они неразрешимы потому, что, собственно, их разрешение -- безразличие смерти, равновесие покоя, а жизнь -- только движение. Полной победой лица или общества история окончилась бы хищными людьми или мирно пасущимся стадом...
Руссо, говорящий, что человек родился быть свободным, и Гёте, говорящий, что человек не может быть свободным, -- оба правы и оба неправы.
Личность не могла оторваться от общества, общество не могло закабалить лица, но притязания свои они подняли в высшую сферу -- в сферу права. Оно разработалось всей новой историей, всем европейским развитием:
до юридической самосохранности -- в Англии,
до прав человека -- в 1789,
до прав разума -- в науке.
С другой стороны, власть противупоставила не только свое право, но и свою силу, основанную на отвлеченном понятии государства как цели личностей, на античном Salus populi[62], на христианском порабощении личной совести совестью общественной.