– Оттого, что я умру без твоей любви, – отвечала Елена.
– О, женщины! – сказал князь, отирая пот, выступивший на лице его. – Ты, верно, думаешь о какой-нибудь сопернице? Кто сказал тебе, что я люблю другую?
– Кто? – прошептала Елена, и горькая улыбка мелькнула на устах ее.
– С чего ты взяла, что я перестал любить тебя? Мне надобна деятельность, мне надобна слава, власть, и потому я еду. А ты, ты хочешь на прощанье отпустить со мною угрызения совести, ужасную мысль, что я могу быть твоим убийцей, что тень твоя будет являться мне, как тень Банко Макбету средь пира, средь…
Он остановился. «Не так говорил он прежде, – думала Елена. – Будто слова лжи могут жечь кровь, будто глаза могут выражать, чего нет в душе? Тогда его не манило другое поприще; впрочем, ведь и прежде случались с ним минуты грусти, и, может быть, я обвиняю его напрасно».
– О, какой же ты чудный, Мишель! – говорила она, подавляя возникшее подозрение. – Успокойся, ради бога, успокойся! Ну, как не стыдно?! Я ведь ребенок, болтаю сама не знаю что. Тобою овладел опять злой демон, который заставлял тебя скрипеть зубами в моих объятиях тогда, как я была вся блаженство. Я радовалась, думала, что он исчез, а вот он опять явился. Какой он гадкий, этот демон! – прибавила она, целуя князя в глаза.
Князь сидел неподвижно в углу дивана. Елена оперлась локтем на его плечо.
– Да что же ты сегодня, как египетский истукан, неподвижен и вытянут? Перестань же сердиться; ну пусть я виновата – ты знаешь, я сумасшедшая. Перестаньте же, ваше сиятельство, будьте же сколько-нибудь учтивы!
Притворная веселость Елены оживила князя; он взглянул на нее взором благодарности и снова погрузился в прежнюю мрачную задумчивость.
– Помнишь ли, – продолжала Елена, ласкаясь к нему, – помнишь ли, что завтра тринадцатое сентября?