«С плеч покатятся головы»

События хлестали Гитлера вовсю, но его поддерживали самомнение и самоуверенность, равных которым не имел до него ни один партийный вождь в Германии.

«Что можете вы дать народу, — обращается он к старым правым партиям, — какую веру, ва которую он мог бы ухватиться? Ровно никакой! Ибо вы сами не верите в свои собственные рецепты. Зато величайшая задача нашего движения — дать этим алчущим и заблуждающимся массам новую, крепкую веру, чтобы они могли хотя бы отдохнуть душой. И мы выполним эту задачу, будьте уверены!»

Такому человеку, основателю новой религии, приходилось обивать пороги у генералов-карьеристов, у тупоголовых чиновников, у тертых полицейских! Это были люди без веры, и никакая новая вера не могла пробить себе дорогу к ним. Они считали Гитлера полупомешанным, пригодным только «для масс». Ежедневные мытарства у этих представителей власти разжигали все его злые инстинкты. И вот однажды, вернувшись к своим, он произнес знаменитые слова: «В этой борьбе покатятся с плеч головы, либо наши, либо чужие. Постараемся же, чтобы это были чужие!»

Это — холодные, обдуманные слова; их никак нельзя ставить на одну доску со стереотипными «лозунгами» вроде: «На виселицу изменников!» От этих странных слов Гитлера отшатнулся даже кое-кто из его сторонников. Поэтому он и сам настаивает, что эти слова надо понимать самым серьезным образом. «Нас спрашивают: неужели, придя к власти, вы найдете в себе достаточно жестокосердия, чтобы осуществить это? Будьте уверены, мы найдем в себе достаточно жестокосердия!» Гробовое молчание царило в зале… Палач, который уже в 1919 г. составлял обвинительные акты для военно-полевых судов, не устает вдалбливать в головы своих слушателей: «Милосердие не наше дело. Оно принадлежит тому, что выше нас. Мы же должны будем творить правый суд». И далее: «Мы спокойно можем отказаться от гуманности, если только сделаем таким образом немецкий народ снова счастливым!»

Устоят ли его нервы в решительный момент перед этой жуткой жаждой крови? До сих пор он постоянно откладывал момент испытания. Он прививал массам веру в кровь: ту кровь, которая течет в наших жилах, и в пролитую кровь. Но его единственное дело, — оно должно было совершиться в ноябрьские дни 1923 г., — было делом не веры или кровожадности, а отчаяния.

Сфинкс в министерстве рейхсвера

В конце октября Кар окончательно и притом без всякой нужды рассорился с Штреземаном. Окончательно — потому, что мятеж баварского рейхсвера, можно сказать, толкнул Секта и его генералов в объятия республики. Без нужды — потому, что Штреземан готов был исполнить самые крайние требования и заветные мечты баварцев. Он отправил к Кару своего товарища по партии, адмирала Шера, и предложил Баварии расширение ее государственной самостоятельности, собственную армию, собственные железные дороги, почту и финансы. Это не было разбазариванием и без того тающего достояния; нет, это должно было послужить началом строго консервативного упрочения республики. В начале ноября социал-демократы были устранены из имперского правительства. Штреземан собирался привлечь в правительство немецкую национальную партию. Рурская промышленность с помощью так называемого соглашения «Микум»[83] наладила отношения с французами и была утихомирена известной субсидией в шестьсот миллионов, полученной от имперского правительства. Идеи рейнского сепаратизма сохранились еще только в некоторых не имевших влияния кругах; сепаратисты могли теперь надеяться лишь на французские пулеметы. Центр и немецкая народная партия мирным парламентским путем отошли от большой коалиции и готовились повернуть направо; таким образом, отпадал импульс к перевороту, идущий из кругов, которые представляли народное хозяйство. Итак, подготовлялись серьезные перемены; к ним необходимо было подойти по-деловому, торговаться из-за конкретных деталей. Казалось бы, теперь надо было сдать в военный музей романтический поход кимвров и тевтонов на Берлин.

Создалась трудная ситуация. Чтобы выяснить положение, был отправлен в Берлин полковник Зейсер; он обратился к Секту. Тот сказал несколько туманных фраз на тему о преобразовании правительства: «В конце концов вопрос о темпе надо предоставить мне». Что именно имел он в виду, говоря о «темпе», — насильственный переворот или сохранение легальности, — так и осталось невыясненным.

В те короткие исторические фазы, когда понятия превращаются в живую действительность, политические проекты оказываются обычно неготовыми, решения недостаточно твердыми, а внутренняя связь между событиями не столь ясной, как это желательно было бы для человека, изучающего прошлое. Во всяком случае Зейсер не мог разгадать загадку сфинкса в министерстве рейхсвера, и баварские заправилы не открыли в тумане севера верхушки мачты, к которой мог бы причалить их слишком высоко поднявшийся воздушный шар. Если они не желали упасть на поля штреземановской реальной политики, им оставалось только смело довериться собственным силам. Кар страшно вырос — по крайней мере в собственных глазах. Итак, никаких компромиссов с Эбертом! Ни в коем случае не идти на мировую с Штреземаном! Кар сам хотел стать теперь диктатором Германии; «господа с севера» должны были фигурировать только в его свите. В перспективе ему уже мерещилась императорская корона для Вительсбахов; ведь сам Клас пустил этот метеор в своих газетных статьях.