Скука и однообразие жизни, проводимой ею в Грузинском монастыре, как сам граф называл впоследствии свою усадьбу, более или менее объясняют, хотя, конечно, не извиняют обе стороны жизни полновластной экономки.
Долго в сладострастных думах не могла заснуть Настасья Федоровна и ворочалась на своей роскошной постели, лишь под утро забываясь тревожным, лихорадочным сном.
Проснувшись довольно поздно, она тотчас же позвала к себе Агафониху и долго шепталась с нею.
День уже склонился к вечеру, когда Агафониха своею семенящею походкой взобралась на крыльцо аптеки и вошла в нее.
Егор Егорович отпускал в это время лекарство какой-то бабе и усердно и толково объяснял ей его употребление.
Агафониха остановилась немного поодаль и ждала ухода посторонней.
— Тебе что, бабушка? — обратился к ней Воскресенский.
— Я подожду, родимый, справляй свое дело, справляй…
Наконец, баба поняла и, охая да причитая, удалилась. Егор Егорович вопросительно уставился на Агафониху.
— Я к тебе, родимый, от графинюшки… — таинственно начала она.