— Что-то занедужилось, благодетель мой, может, и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас, да по графинюшке, ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно, не допустил меня Бог до того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
Настасья Федоровна стала как бы с трудом приподниматься на постели.
— Все исправно, благодарствуй… Лежи, лежи… — уже более мягким голосом произнес граф. — Что чувствуешь?
— Да теперь как будто сразу полегчало, как благодетеля моего ваше сиятельство увидала, думала уже околею, не увидя ясных очей ваших, под сердце так все и подкатывало…
— Ну, колеть-то еще рано… поживешь… и сердце авось успокоится… — с лукавой усмешкой заметил Аракчеев.
— Хозяюшке-то, ее сиятельству, как имение приглянулось, все ли в порядке нашла в своих апартаментах, — пропустила как бы мимо ушей шутку графа Минкина.
— Кажись, всем довольна, только устала после дороги, растрясло ее, лежит, отдыхает…
— С чего же это растрясло, экипаж-то, как люлька, покойный…
— Хилая она у меня, Настасья, хилая… — как бы жалобным тоном заметил граф.
— Х-и-и-и-лая! — протянула Минкина и с соболезнованием покачала головой.