— Никто ничего не знает, кроме графа! — снова понизив до шепота голос при произнесении последних слов, сказал городничий.
Хвостова бросилась в Грузино.
Там прожила она около недели, но никаким образом не могла добиться приема и с разбитым сердцем поехала в Петербург.
Но и тут ожидало ее полное разочарование — никто ничего не знал и не мог ей сказать об участи капитана Петра Валериановича Хвостова.
Последняя надежда, еще теплившаяся слабою искрою в сердце Ольги Николаевны, исчезла. Она впала в какую-то апатию. Без слез просиживала она по целым часам на одном месте, уставив свой взгляд в какую-то ей одной видимую точку.
В эти две-три недели она страшно осунулась, похудела, поседела и даже как-то сгорбилась.
Ей приходило на мысль, что если бы сын ее умер, то это не так бы сломило ее — все мы ходим под Богом, все мы должны Умереть рано или поздно, но потерять его живым, не знать, где он находится, что делает, или вернее, что с ним делают — было более чем ужасно.
В таком страшном состоянии Хвостова возвратилась в Москву до того, как мы уже сказали, изменившаяся, что домашние и знакомые прямо не узнали ее.
На другой же день она поехала к Елизавете Федоровне Аракчеевой, но узнала от хозяина дома, где она жила, что старушка переехала на постоянное жительство в Тихвин; Ольга Николаевна послала ей длинное письмо, но оно осталось без ответа, доставив Хвостовой около месяца маленькой надежды.
Время, однако, этот исцелитель всякой скорби, затянуло сердечную рану матери и притупило жгучую боль.