— То-то и оно-то, что теперь поздно, она сама не нынче-завтра умрет, потому второй день не ест, не пьет и все качает мертвого ребенка… Прислушайтесь-ка… Просто за эти три дня мне всю душу своим заунывным пением вымотала.
Из соседней комнаты действительно слышались заунывные звуки.
— Да, уж удружила мне старуха постоялицу, кажется, на свой бы счет в Москву ее отправил… И жалко-то, и тяжело… — вмешался в разговор вышедший из соседней комнаты станционный смотритель — благообразный старик, одетый в вицмундир. — Здравствуйте, матушка Наталья Федоровна… Лошадок сейчас запрягать прикажете?
Он расшаркался по-военному перед графиней Аракчеевой и почтительно поцеловал протянутую ему руку.
— Нет, никаких там лошадей, я переночую… Если только не стесню вас…
— Какое там стеснение, для вас сами в чулан уйдем, все горницы предоставим.
— Зачем же это?.. Я, если можно, в этой комнате…
— Это я так, к слову… Устроим, устроим… — отвечал смотритель.
— Когда же умер ребенок? — обратилась Наталья Федоровна к Софье Сергеевне.
— Да в ночь же, как она пришла, жар у него начался, горлышко, видимо, схватило, а к утру он и преставился…