Рассказчик не знал, впрочем, кто именно очнулся: Савурский или Богоявленский?
— Но теперь все они лежат, уже окостеневши, в запекшейся крови, так что никого нельзя узнать.
Рассказ этот привел Василия Васильевича в содрогание. Накануне рокового дня Савурский был на именинах батальонного командира, так весело распевал, аккомпанируя на фортепьянах, — и на другой день его не стало.
Заверив Хрущева, что его никто не тронет, поселянин ушел.
Василий Васильевич сел у открытого окна и стал прислушиваться к громкому говору поселян.
Почти все унтер-офицеры и многие поселяне его роты кричали некоторым злодеям, восстававшим против него:
— Что вы, и сегодня хотите затевать такую же кутерьму? Что вам сделал наш командир? Ведь глаза у вас, как у быков, налились кровью.
— Видно, вы заодно с его благородием крупу делите, да погодите, ужо соберутся прочие роты, то насильно вытащим его! Что он за святой, поглядывает в окошко, небось, замечает за нами; вот дураки-то, кабы угомонили их всех, так дело-то вернее было; а то посмотрите, беда будет — всем достанется! — слышался ответ некоторых поселян.
Но другие их уняли и даже пристыдили.
— Ему гораздо безопаснее находиться на гауптвахте, нежели на квартире! — заговорили они тогда.