– Там, мама, там; только что оттуда, – и княжна Люда пустилась подробно объяснять матери, какой красивый и нарядный вид имеет теперь старый княжеский дом.
Княгиня рассеянно слушала дочь и более любовалась ее разгоревшимся лицом и глазками, нежели содержанием ее сообщения, из которого главное для нее было то, что «он» скоро приедет.
«Не может быть, чтобы такая красавица, такая молоденькая княжна с богатым приданым не поразила приезжего петербуржца, – думалось княгине. – Разве там, в Петербурге или Москве, есть такие, как моя Люда? Голову прозакладываю, что нет. Бледные, худые, изможденные, с зеленоватым отливом лица, золотушные, еле волочащие отбитые на балах ноги – вот их петербургские и московские красавицы; куда же им до моей Люды?»
– Значит, скоро приедет? – спросила княгиня дочь, когда та окончила свое повествование.
– На днях, не нынче-завтра.
– Что же, это хорошо… Никто, как Бог… – вздохнула княгиня.
– А если он к нам не приедет?
– Как можно, Людочка? Ведь он – светский, вежливый молодой человек, должен приехать. Конечно, не сейчас, после погребения матери, а выждет время; сперва делами займется по имению, а там и визиты сделает, и нас тогда не обойдет. Мы ведь даже – родственники, только очень дальние; такое родство и не считается, – с улыбкой сказала княгиня, заметив, что дочь как-то взволновалась. – Ах, Господи, кабы все так устроилось, как я думаю!
Княжна Людмила ничего не ответила. Она сидела в кресле, стоявшем сбоку письменного стола, у которого помещалась ее мать, и, быть может, даже не слыхала последних слов матери, так как мысленно была далеко от той комнаты, в которой сидела. Ее думы витали по дороге к Луговому, где, быть может, уже ехал в свой родной дом молодой князь.
Прошло несколько дней, и до Зиновьева действительно дошла весть, что князь Луговой прибыл в свое именье.