Однажды, уложивши княжну, Таня как-то совершенно машинально не отправилась в свою комнату, а прошла девичью и вышла на двор. Ночь была теплая, луна ярко освещала поля, вдоль которых вилась тропинка за задами деревни. Молодая девушка пошла по тропинке и вскоре очутилась у таинственной избушки. В одном из ее окон светился огонек. Никита был дома.
Этот мерцающий свет лучины в затускневшем окне блеснул в глаза девушки ярким заревом. Она остановилась ошеломленная. Первым ее чувством был страх, она хотела бежать, но не могла двинуть ни рукой, ни ногой и стояла пред избушкой как завороженная, освещенная мягким лунным светом.
Через несколько мгновений дверь избушки отворилась, и на крыльце появился Никита. Стоявшая невдалеке Таня невольно бросилась ему в глаза.
– Чего тебе надобно здесь, девушка? – окликнул он ее и стал спускаться с крыльца.
Девушка не тронулась с места. Страх у нее пропал – Никита был теперь далеко не так страшен, как в первый день появления в Зиновьеве. Он даже несколько пополнел и стал похож на обыкновенного крестьянина, каких было много там.
– Ты кто же такая будешь? – приблизившись к Тане, спросил Никита.
– Татьяна Берестова, – несколько дрогнувшим голосом ответила она.
– А, вот ты кто! – воскликнул Никита, и в его голосе послышались радостные ноты. – Ты зачем же сюда пожаловала?
– Так, гуляла.
– Правду говорят, что отцовское сердце дочке весть подает! – со смехом произнес Никита, как-то особенно подчеркнув слова «отцовское» и «дочке».