– Права, несомненно, права, – продолжала княгиня. – Я говорю это потому, что знаю, что значит иметь единственного ребенка. То, что вы взяли у Станиславы мальчика, было в порядке вещей: подобная мать не пригодна для воспитания, но то, что теперь, через двенадцать лет, вы запрещаете ей видеться с сыном – жестокость, внушить которую может только ненависть. Как бы ни была велика ее вина – наказание слишком сурово.
– Никогда не подумал бы я, что именно вы возьмете сторону Станиславы, – глухо произнес Лысенко. – Ради нее я когда-то жестоко оскорбил вас, разорвал союз.
– Который вовсе еще не был заключен, – поспешно прервала его княгиня. – Это было планом наших родителей, и ничего больше.
– Но мы знали о нем с детских лет, и он нравился нам. Не старайтесь оправдать меня, княгиня, я слишком хорошо знаю, какой вред нанес тогда вам и… себе.
– Будь по-вашему, Иван Осипович! Тогда я любила вас, и, вероятно, вы сделали бы из меня не совсем то, чем я стала теперь; я всегда была своевольной девушкой и не легко поддавалась чьему-нибудь влиянию, но вам я покорилась бы. Когда через пять лет после вашей свадьбы я пошла к алтарю с князем Полторацким, судьба решила иначе. Она сделала меня главой семьи, роковые обстоятельства узаконили это главенство – мой муж вскоре умер. Однако прочь все эти старые, давно прошедшие дела! Мы, несмотря ни на что, остались друзьями, и если теперь вам нужно мое содействие или совет, я готова.
Лысенко почтительно поцеловал ее руку, говоря:
– Я знаю это, княгиня, но в таком деле я один могу решать и действовать. Прошу вас, позовите Осипа ко мне. Я поговорю с ним.
Минут через десять вошел Ося. Он затворил за собою дверь и остановился у порога.
Иван Осипович обернулся.
– Подойди ближе, Осип, мне надо переговорить с тобою.