Лицо Глаши, когда она говорила эту длинную тираду, оживилось, глаза заблестели, на щеках появился румянец. Она была положительной красавицей. Молодой Суворов невольно залюбовался на нее и слушал, затаив дыхание.
Этих немногих слов, этой бессвязной передачи романа, при страстности и убежденности речи, было достаточно, чтобы Александр Васильевич понял, что он был не прав, думая, как говорил он когда-то Глаше, что любовь — баловство.
— Ну, а что же он? — спросил он, заинтересовавшись рассказом.
— Он? Он тоже очень любил ее и не мог устоять. Они слюбились, но потом повенчались и были счастливы.
— Это хорошо, это бывает в жизни.
— Бывает, бывает, есть такие счастливицы.
Наступило молчание.
— Но я не пойму все-таки одного, — начал, после некоторой паузы, Суворов. — Почему же этот рассказ тебя так расстроил?
— Не понимаете, — вздохнула Глаша. — Вы и правы. Разве я имею право любить!
— Я это не говорю… Кто же может отнять у тебя это право?