— Ни за что в больницу… слышите!
— Дорого будет здесь-то, лекаря надо, опять же лекарство.
— Об этом не заботьтесь! Я за все заплачу. Я недавно получил от отца деньги.
— Как вам угодно! Коли заботитесь о сироте, не чужой считаете. Бог вам за это пошлет, — заметила Марья Петровна.
Весь этот разговор происходил шепотом, у порога отворенной двери большой комнаты.
В самой комнате, куда вошли Суворов и Марья Петровна, царил полумрак. Нагорелая сальная свеча, стоявшая на столе, невдалеке от кровати, бросала на последнюю какой-то красноватый отблеск. Глаша лежала, разметавшись, и обострившиеся, как у покойницы, черты лица носили какое-то страдальческое выражение, закрытые глаза оттенялись темной полосой длинных ресниц, пересохшие губы были полуоткрыты.
«Она действительно… кончается», — мелькнуло в голове Александра Васильевича.
Холодный пот выступил на его лбу
— Глаша, Глаша, — подошел он на цыпочках к больной и наклонился над ней.
Она с трудом полуоткрыла глаза и молчала.