— А ляхи. Их много в Москве, а чай, вам ведомо, что они у себя против короля своего, поставленного нашей матушкой-царицей, бунтуют…
— Ведомо, ведомо… Только что же им Москва-то помешала? Кажется, лучше, чем у матери родной приняты да обласканы…
— Змеи они, Петр Дмитриевич, отогретые на груди… Хотя сан мой и не дозволяет осуждать, но он же велит мне говорить правду… Поляк везде и всегда свою линию ведет и своей цели добивается.
— Но какая же цель тут?.. — недоумевал Еропкин.
— Цель — посеять внутреннюю смуту в России, чтобы отвлечь ее силы от внешних действий. Вон они силились вкупе с французом на нас Турцию и Швецию натравить… Им только чем ни на есть досадить нам… Вот что.
— А-а-а… — протянул Еропкин, и неизвестно, было ли это восклицание согласием с московским архипастырем или нет.
Наступило молчание. Оба собеседника сидели друг против друга в кабинете дома Еропкина.
— Так как же насчет иконы, Петр Дмитриевич?
— Мой совет, ваше преосвященство, не трогать… Опасно…
— А сундук? Деньги можно бы пожертвовать на Воспитательный дом.