Александр Васильевич прочитал бумагу и истово перекрестился.
— Вот милость истинная, от Юрия Алексеевича освободился. Помилуй бог, какой он умница, помилуй бог, какой служака, помилуй бог, какой негодяй. Да ты разоблачайся, что сидишь, чай, побудешь, я тебе на радостях покажу роту моих лейб-кампанцев. Вот молодцы, один к одному, будущие чудо-богатыри. Эй, Прошка!
— Чего надобно? — угрюмо спросил вошедший в избу Прохор.
— Раздень барина… князя… полковника… в нашу медвежью берлогу служба занесла. Раздень.
Князь Горчаков снял с помощью Прохора верхнее платье.
— Да дай чайку, — сказал Суворов, — потчевать надо дорогого гостя.
— Есть чем потчевать гостя, — проворчал Прохор. — Готов давно, перекипел уж, — прибавил он вскользь, удаляясь.
— Все тот же Прошка, — кивнул в сторону ушедшего Горчаков.
— Все тот же… Не переменился… Груб, как пруссак, пьян, как француз… но зато честен… За мной, как за малым ребенком, ходит. Накормит, напоит и спать уложит. Спишь — караулит. Без него я бы пропал. Любит, а ворчит.
Вошел Прохор с чайниками и посудой. Хозяин и гость принялись за чай.