Подозрительность и недоверчивость Павла Петровича была так велика, что ее не мог избежать решительно никто, без исключения. Раздражительность государя тоже высказывалась так неожиданно и вследствие таких поводов, которые, по-видимому, ничего не значили.
Однажды происходил развод на сильном морозе. Проходя мимо князя Репнина, Павел Петрович спросил у него:
— Каково, князь Николай Васильевич?
— Холодно, ваше величество! — отвечал Репнин.
Когда после развода поехали во дворец и Репнин хотел, по обыкновению, пройти в кабинет государя, то камердинер остановил его, сказав:
— Не велено пускать тех, кому холодно[20].
Александр Васильевич подвергся только общей участи, попав внезапно под опалу, и если опала его была явлением особенно заметным, то единственно потому, что он сам был человек особенно заметный и имя его гремело в Европе.
Тотчас по приезде Суворова в Петербург в дом Хвостова явился от государя князь Долгорукий, но, не будучи допущен к Александру Васильевичу, оставил записку, в которой было сказано, что генералиссимусу не приказано являться к государю.
Когда Суворову осторожно было доложено об этом, он заметил с горькой улыбкой:
— Все к лучшему. Мне бы и некогда было зайти к нему. Я спешу к Богу.