— Он будет выслан в течение двадцати четырех часов. Об этом дано знать по всем участкам. Где бы он ни остановился, — участковый пристав должен будет сделать распоряжение.
— За что же это?
Чиновник в коротких словах рассказал Гофтреппе историю с Мардарьевским векселем.
— Но это не все… За ним много прежних грешков… Он, ведь ты помнишь, скандалил вовсю в Хватовской компании.
— Знаю, знаю. Но ведь этому прошло много времени. Он еще тогда двух штатских в Неву бросил.
— Было и это. Да мало ли что прошло… У нас за каждым обывателем все на счету, все записано… Мы помним…
— Это в данном случае хорошо, очень хорошо. Я одобряю, — засмеялся Федор Карлович.
Полученное так неожиданно известие об устранении серьезного соперника подействовало ободряюще на молодого Гофтреппе, который усугубил свои ухаживания как за Маргаритой Максимилиановной, так и за Мариной Владиславовной, и мог считать свой успех у прелестной танцовщицы обеспеченным.
Маргарита привыкла видеть его в первом ряду кресел в театре, привыкла встречать у себя в театральной уборной и, наконец, у себя дома, где он был дорогим гостем ее отца.
Его настойчивые ухаживания стали казаться ей выражением искреннего чувства, и образ отсутствующего Савина стал постепенно стушевываться в ее воображении.