— Вот те и ну… А вот того самого ума в них нетути… Да и любовь-то тоже городская, питерская.
— Ась…
— Питерская, говорю, городская… Ишь Настасья-то норовит, коли любит, все барину-то в карман, да в карман, а те, питерские, коли полюбят, так все из кармана и тащут.
— Облегчают, значит.
— Уж подлинно, что облегчают.
— Эта, значит, еще не дошла.
— То-то оно, что не дошла… А может и честь есть, да совесть хрестьянская.
— Может и так.
Как-то раз под вечер на аллее, ведущей к дому, показался запряженный парой лошадей открытый тарантасик из тех, в которых выезжают на ближайшую станцию железной дороги серединские крестьяне, занимающиеся извозом.
Настасья Лукьяновна в это время была во дворе и отдавала свои последние приказания скотнице.