Обеспечив таким образом свою жизнь на целый месяц и имея еще немного денег на необходимые расходы, Николай Герасимович написал в Россию брату Михаилу и Мадлен, прося и тут и там ускорить высылку денег, а первого определить также положение его денежных дел.
Определенного плана на будущее он не имел. Все зависело от положения его денежных дел в России.
Недели через две после приезда Савина в Брюссель, однажды утром в его квартиру раздался звонок.
Он сам отворил дверь, и Мадлен де Межен очутилась в его объятиях.
Утешение это было тем более своевременно, что Савин за два дня перед этим получил от брата из России перевод на пять тысяч рублей и категорическое извещение, что эта сумма представляет последний остаток его состояния, так как имения, обремененные закладными, должны поступить в публичную продажу, от которой не покроются даже вторичные закладные.
Для Николая Герасимовича, не знавшего до сих пор хорошо положения своих дел, это был страшный удар — он впал почти в отчаяние.
Теперь забыл все, держа в своих объятиях горячо любимую женщину.
Скромная квартирка Савина оживилась. Хорошенькая женщина внесла в нее радость и свет.
Но кто бы мог подумать, что это красавица Мадлен де Межен, которой завидовали все женщины Парижа и Ниццы, и этот легендарный счастливец Савин, о котором почти ежедневно писали парижские и ниццские газеты, рассказывая о его причудах и сумасшедших тратах, будут год спустя беглецами, скрывающимися в бедной квартирке на улице Стассер в Брюсселе, совершенно разоренными, почти нищими.
Мадлен привезла несколько десятков тысяч франков — крошки от прежнего богатства.