- Ты, Пропалый, нигде не пропадешь, - сказал подошедший Чурчила, осматривая пленника. - Спасибо, товарищ, от всех спасибо! Однако раскупорить бы беглеца. Долой с него шлем и латы, не таится ли чего под ним.
Пойманный лежал недвижимо. Затянутый арканом, долго волочился он по кочковатой дороге за Пропалым, лицо его было во многих местах окровавлено, а налившиеся кровью глаза полуоткрыты.
- Латы его подбиты хлопчатой бумагой, должно быть, от стрел! говорил один из дружинников, развязывая кольца и застежки вооружения пленника.
Затем он опустил руку в его котомку, вытащил кипу бумаг, бросил их по ветру и заметил:
- От этих латышей кроме пустых фляг да пробок ничего не дождешься!
- Постой, может, это нужные грамотки, - сказал Дмитрий, собирая разметанные по полю ветром бумаги и пристально вглядываясь в них. - Ишь, ведь как писали-то. Сам черт прежде ослепнет, чем разберет и поймет, что здесь написано; я малую толику знаю грамоте, а от этого отступлюсь. Этот лесной народ перенял язык у медведей, так диво ли, что по-нашему редкие из них смыслят.
- Лучше допросить его на словах, подельнее, так сознается, куда и зачем ехал и что содержится в этих бумагах. Быть может, они до нас касаются, - заметил Чурчила.
- Эй, оборотень, немчин бессловесный, вымолви что-нибудь! Кто ты таков и куда тебя Бог несет? Волею или неволею? - стал допытываться Иван, теребя за полу пленника.
Тот что-то глухо пробормотал и снова замолк.
- Да из него и обухом не выбьешь слова! - послышалось чье-то замечание.