- А после, - прервал он ее, - после тебе в руки жезл правления... Казимир твоя правая, а я - левая рука...
Борецкая дико, радостно захохотала.
- Ты... ты, - произнесла она, тихо переводя дух, - ты будешь моим, я твоей... жизнь поделим поровну.
Вдруг в древнем Херсонском монастыре, на Хатуне, заныл колокол, брякнул несколько раз и опять замолк; только ветер, разнося дождевые капли, стучавшие по окнам, гудел как труба - вестница чего-то недоброго.
Злоумышленники вздрогнули и переглянулись между собой.
- Что бы это значило? - почти шепотом сказала Марфа. - В глухую ночь кто может взойти звонить на колокольню? Кажется, нам не послышалось?
- Нет, это, должно быть, ветер шевельнул колоколами, - отвечал Зверженовский с расстановкой, прислушиваясь. - Вот опять стало тихо.
- Однако, это не даром... мне что-то жутко! Уж не бунт ли затевается? Кажется, рано. Не предупредил ли нас кто-нибудь?
В это время на дворе заскрипела калитка, залаяла собака и послышались голоса входивших на двор людей.
- Бабушка, бабушка! Мне страшно, не спится что-то, да и грезы все такие страшные, будто ты, - заговорил сквозь слезы, дрожа всем телом, вбежавший десятилетний внук Борецкой, сын ее сына Федора Исакова.