- Дело, дело! Ладно, ладно! - поддержали Ивана остальные дружинники. - Ну, немчин проклятый, рассказывай же, куда вы путь держали и откуда? Тогда мы тебя отпустим, а не то пришибем живо.
Несмотря на угрозы, они насилу могли допытаться у ослабевшего от ран пленника, что он послан был владетельным рыцарем Доннершварцем в погоню за бежавшим из замка Гельмст русским; что старый гроссмейстер фон Ферзен готов уже напасть на них и отомстить им за соседей; что он уже соединился со всеми вассалами своими и соседями и что число их велико.
- А много ли их? - спросил один дружинник.
- Стыдись спрашивать, много ли числом врагов! - возразил Иван. - Мы не привыкли считать их. Узнай только, где они! Теперь не трогайте же, отпустите его, - продолжал он. - Сохраните новгородское слово свято. Ведь он далеко не уйдет. Прощай, приятель, - обратился он к пленнику. - Если увидишь своих, то кланяйся и скажи, что мы рады гостям и что у нас есть чем угостить их; да не прогневались бы тогда, когда мы незваными гостями нагрянем к ним. В угоду или не в угоду, а рассчитывайся, чем попало.
Пропалый отошел.
- Однако огонь-то надобно погасить, а то мы можем преждевременно накликать на себя кого-нибудь, - заметили оставшиеся дружинники и кинули на догоравший костер раненого.
Через несколько минут он умер в судорожных корчах.
Захватив оружие и одежды вражеские и погнав перед собой коней их, веселой толпой тронулись русские в свой лагерь делить добычу.
Месяц уже побледнел при наступлении утра и, тусклый, отразившись в воде, колыхался в ней, как одинокая лодочка. Снежные хлопья налипли на ветвях деревьев, и широкое серебряное поле сквозь чащу леса открывалось взору обширной панорамой. Заря играла уже на востоке бледно-розовыми облаками и снежинки еще кое-где порхали и кружились в воздухе белыми мотыльками.
Гритлих, или лучше отныне будем называть его настоящим русским именем - Григорий наконец проснулся и открыл глаза. Он не слыхал почти ничего происходившего вокруг него в эту ночь. Усталый до крайнего истощения сил, он спал, как убитый. Звуки голосов и оружия, правда, отдавались в его ушах, но как бы сквозь какую-то неясную, тяжелую дремоту, и не могли нарушить его крепкий сон.