Его физиономия и вся фигура не оставляли ни малейшего сомнения в его семитическом происхождении, хотя Борис Александрович упорно отрицал это обстоятельство.
Он был членом "общества поощрения искусств" и, кроме того, состоял секретарем при Владимире Николаевиче, исполняя и обязанности эконома.
- Здравствуйте, Владимир Николаевич! Как изволите поживать? Ваше драгоценное здоровье? - почтительными мелкими шажками подкатился он к Бежецкому.
- Здравствуйте, Шмель. Спасибо, здоровье мое ничего, только вот в кармане чахотка. Никак не могу найти доктора, который бы излечил эту проклятую болезнь. Не окажетесь ли вы им, мой милейший? - со смехом отвечал тот.
- Несмотря на все мое желание угодить вам, не мог ничего сделать, Владимир Николаевич! Такая досада! - сделал Шмель печальную физиономию. Да паллиативные средства и не помогут, - многозначительно добавил он.
- Одно есть у меня средство, заветное средство против вашей чахотки, - продолжал он, помолчав, и усаживаясь по приглашению Бежецкого рядом с ним на диван. - То вот радикально бы могло излечить. Я его в других случаях, сходных с вашим, применял - помогало!
- Так говорите скорей, какое?
- Надо бы... вам жениться. У меня невеста есть для вас на примете. Такая, просто чудо. Лучше и сами для себя не выберете. Уж я насчет этого знаток, - самодовольно улыбнулся Шмель. - Плохую не рекомендую. Моей рекомендацией все и всегда оставались довольны, потому что я на это зорок. Как увидите, так и влюбитесь, а деньжищ - полмиллиона! Ну, конечно, между нами условьице сделаем. Мне тысяченок десять тоже заработать дадите. Уж как бы зажили славно.
- Это значит продать себя за деньги!? - вспыхнул Владимир Николаевич. - Нет, уж извините, я на это не пойду. Мне моя свобода дороже всего. Переносить бабьи слезы, сцены ревности, нянчиться с женой весь век! Да ни за что на свете. Спасибо, мне и так от бабья достается. А тут на законном-то основании. Да через неделю сбежишь.
Бежецкий уже успокоился, в его последних словах слышался задушевный смех.