Он не обратил внимание даже на это ее замечание или же, быть может, не слыхал его.
- Это наша Надежда иной раз и сама сунет, - продолжал он. - Добрая, неча говорить... А ей не сдобровать! Шабаш, брат.
Он даже подмигнул углубившейся в вязание супруге.
- Белобрысая Дюшарша отобьет. Придет, так около барина по французскому и юлить. Да и дарит то то, то другое. Глянь-ка, в кабинет подушки какие навышивала. Но уж и барин наш хорош, неча сказать. Ветрогон такой! Страсть! И как его хватает, и чего его мечет, - не разберу. Диво, право, диво. Деньгам один перевод, да и просвистится с бабьем. Горе!.. Но и то правда, место такое на виду, бабье и лезет. - Вот уж я тебя ни с кем не сменяю, ни в жисть. Ино выпьешь, ведь ты меня башмаком лупишь, а я все люблю. Ты бьешь, а я как у принцессы у тебя руки целую. Потому знаю, что любя бьешь.
В передней послышался звонок.
- Иди, седая сорока, отворяй, - оборвала любовные излияния мужа Марья Сильверстовна.
Звонок повторился опять.
- Ну, ну! Опять поехали... - заворчал Аким, направляясь к двери.
Нетерпеливой посетительницей оказалась очень полная, высокого роста пожилая дама с раскрашенным лицом, подведенными бровями, одетая в потертую суконную шубку с плюшевым воротником и в такой же шапке, покрытой шелковым белым платком сомнительной чистоты. В руках она держала большой радикюль.
Несмотря на заявление Акима, что барина нет дома, она силой вошла в переднюю, прошла приемную и достигла кабинета.