- Самого свежего, сочного сенца задал лошадкам вашим, бояре, и кадушку овса насыпал для них, - сказал вошедший Савелий. - Ишь как измучились сердечные. Одна чья-то уже куда добра, вся в мыле как посеребрена, пар валом валит от нее, и на месте миг не стоит, взвивается... Холопская уж куда ни шло, а то еще одна там есть, ни дать, ни взять моя колченогая... Променяйте-ка ее в Москве на ногайскую, что привели намедни татары целый табун для продажи... Дайте в придачу рублей...
Захарий весь вспыхнул от злости, обидевшись тем, что старик браковал его лошадь, и резко прервал его:
- Что гроза еще не прекратилась?
- Слава Богу, стихло, дождь чуть покапывает, только с деревьев больно сыплет его ветер, как веником смахивает.
Вошел холоп Назария и подал своему господину яшмовую фляжку с греческим вином, серебряный рожок и конец белого панушника.
Назарий, налив в рожок вина, перекрестился и, поклонясь хозяевам, разом опорожнил его, а, наливая другой, обратился к Захарию:
- На-ка, промочи живой водицей свою душеньку, небось она зачерствела со страху в лесу.
Тот не отказался и, прильнув к рожку, вытянул вино как насосом.
Дошла очередь до хозяина, но тот обеими руками отмахивался от вина.
- Что ты, боярин! Нам нельзя это снадобье, наше рыло не отворачивается только от пенной браги, да и то в праздничный день, а не в будни [В описываемое нами время строжайшим указом запрещено было пить в будни.].