- В одну, да каким образом... Я действую прямо, иду на всякого лицом к лицу, а ты, заспинная шпилька, подкрадываешься медяницей, неслышною стопою.
- Пусть так, да ужалим-то мы оба одинаково.
- Отец Небесный! - вновь воскликнул Назарий, возведя пламенный взор к небу. - Перед Тобой я весь! Дума моя не темна и перед людьми, а наипаче перед Тобою. Ты видишь, способен ли я ужалить отчизну мою. Родная моя, пусть прежде рассыплюсь я в прах, нежели помыслю что-нибудь недоброе о тебе.
Некоторое время он оставался в немом созерцании лазурного неба.
Захарий что-то ворчал сквозь зубы.
Наконец Назарий прервал молчание.
- Слава Тебе, Господи! Нашла Тебя молитва моя, молитва скорбная, глас сердца моего доступен Тебе! - произнес он, вздохнув полной грудью, как бы после тяжелого сна. - Отлило... на душе легче стало! Я не продаю отечества... Я отвожу лишь от пропасти.
- Ведь и я тоже! - добавил самодовольно Захарий.
- Если совесть твоя отшатнулась от тебя, то я вместо нее растолкую тебе разницу между нами. Слушай же меня!.. Ты знаешь, как чествуют имя мое, имя чиновника Назария, и до ныне в Новгороде Великом, и в Пскове соседнем, и у латышей с тех пор, как зарубил я на воротах Нейгаузена православный крест. Даже самой Москве ведом я, когда великий князь Иоанн припер ономнясь наш город копьями да бердышами несметной своей рати, - я не последний подавал голос на вече, хотя последний произнес его на казнь славного изменника Упадыша - вечная ему память... И на мне есть пятнышко черное... и на меня брызнула кровинка его!
Назарий вздохнул.