Одета она в темное домашнее платье.
Разговор со старушкой, с год как поселившейся у ней, странницей Анфисой, оставленной Анной Филатьевной для домашних услуг, «на время», «погостить», как утверждала сама Анфиса, все собиравшаяся продолжать свое странствование, но со дня на день его откладывавшая, вертелся о суете мирской.
В комнате было тихо и мрачно.
Воздух был пропитан запахом лекарств и давал понять всякому приходящему, что в доме лежит трудно-больной и заставлял каждого и тише ступать по полу, и тише говорить.
Муж Анны Филатьевны, Виктор Сергеевич Галочкин, лежал на смертном одре.
— Вы говорите, Анна Филатьевна, болеет — оно точно божеское попущение. Им, Создателем, каждому, то есть, человеку в болестях быть определено; а плакать и роптать грех. Его воля — в мир возвратить, али к Себе отозвать, — говорила певучим шепотом Анфиса.
— Да я, матушка, и не ропщу, а со слезой что поделаешь, не удержу; ведь почти двадцать пять годов с ним в законе состоим, не чужой!
— Вестимо, не чужой, матушка, что и говорить.
— То-то и оно-то, может за эти годы какие от него обиды и побои видала, а муку его мученическую глядеть не в мочь; и как без него одна останусь и ума не приложу. Все-таки он, как ни на есть, а муж — заступник.
Анна Филатьевна заплакала.