— Да так; рассказал он мне, что как доктора-то его к смерти приговорили, он это услыхал, и грусть на него в те поры напала, кому его капитал достанется. А было у него в ладонке, на кресте, пятьсот рублей — все четвертными бумажками — зашито. И порешил он их съесть; мед-то ему дали, он их изорвал, смешал с ним, да и слопал, прости Господи!
— Ишь, грех какой! — удивилась Галочкина.
— Грех, матушка, грех, вражеское попущение!
— Ну, а ты ему что же?
— Я, вестимо, утешать начала: Бог-де дал, Бог и взял. Куда тебе! Только пуще затуманивается. Ну, я и оставила, авось, думаю, так обойдется: погрустит, да и перестанет.
— Что же перестал?
— Какой, родная, в эту же ночь в коридоре на крюке удавился. Вот он, бес-то, горами ворочает.
— Грехи… Слаб человек! Слаб! — заахала Анна Филатьевна.
— Уж именно, матушка, что слаб… Как раз ему, бесу-то, прости Господи, поддаться, он уже насядет, да и насядет… Я это, солдатику в утешение говорила: «Бог-де дал, Бог и взял», ан на поверку-то вышло, дал-то ему деньги не Бог, а он же, враг человеческий… Петлю ему на шею этими деньгами накинул… да и тянул всю жисть, пока не дотянул до геенны огненной…
— До геенны… — побледнела Галочкина.