— А кто же как не я, али ослеп, парень? — полушутливо и полусерьезно отвечал Петр Ананьев.
— Скоро обернулся!.. — заметил Кузьма, видимо, лишь для того, чтобы что-нибудь сказать.
— Уж и измаялся я, ходючи, устал!.. — ворчал себе под нос старик, снимая охабень и бережно вешая его на один из гвоздей, вбитых в стене около двери.
— Исколесил много?..
— Не мало, парень, исходил я ноне…
Петр Ананьев подошел к кровати, стоявшей в глубине горницы, за красной полинявшей от времени занавеской, взял с нее подушку и бросив на лавку, улегся на нее, видимо, в полном изнеможении.
— Был кто? — обратился он, после некоторой паузы, к Кузьме, растерянно стоявшему среди горницы.
Тот вздрогнул, но тотчас же ответил:
— Никого…
Наступило молчание. Кузьма Терентьев то топтался на одном месте, то неведомо для чего подходил к окну и смотрел в закопченое и грязное стекло, через которое ничего не было видно, то прохаживался по горнице. Петр Ананьев несколько раз ворочался на лавке, стараясь улечься поудобнее. Его, видимо, клонило ко сну.